Номер в кремле оказался заблокированным. Видать, его звонок референту по секретному телефону побудил службу безопасности заблокировать все специальные телефоны. В отчаянии он решил позвонить в провинцию матери. Начал набирать номер, но телефон вдруг поблек, как–то расплылся. Президент с радость подумал, что все эти кошмары были наведенной галлюцинацией, бредом. А телефон уже исчез совсем, вслед за ним начали таять стены будки, рукава чужой куртки…
Я проснулся и некоторое время полежал с закрытыми глазами. Необычайно яркий сон не испарялся из памяти, как это обычно бывает со снами. И поэтому открывать глаза не хотелось. Я знал, что увижу.
Вместо подогреваемого паркета под ногами будет шершавый, холодный пол из неровно прибитых досок, покрашенных охрой. Стены будут оклеены линялыми обоями, мебели почти нет, а та, что имеется — столик, кровать, несколько табуреток, тумбочка, — явно из казармы. Лампочка пыльная, засиженная мухами с бессовестной наготой светит под потолком, свисая на скрученном проводе. На окнах рванные занавески, подоконник уставлен кактусами, окна проклеены по щелям рамы бумагой, их явно весной не открывали и не мыли.
Я встану, зайду в совмещенный туалет с облупленной ванной и цементным полом, потом перейду в убогую кухню с неработающим холодильником и двухкомфорочной газовой плитой, где поставлю на огонь замызганный чайник. Маленькая кладовка, выполняющая функции платяного шкафа, предложит мне вещи из «секи хенда», я одену линялые джинсы, старую куртку, застиранную футболку.
Чайник вскипит, я сварю дешевый кофе, запью им лекарство, открою блокнот, чтоб уточнить график работы.
В дверь позвонят. В квартиру вбежит толстый бультерьер, а его хозяин, еще более толстый мужик в дорогом костюме и с непременной цепью на жирной шее, процедит:
— Ну ты, оставляю Братишку до вечера, как договаривались.
Я открыл глаза, посмотрел на ветхий потолок, в котором сочленения железобетонных плит были грубыми. И впервые за последние годы заходил напиться. До бесчувствия.
Потом встал, зашел в совмещенный туалет с облупленной ванной и цементным полом, оправился, перешел в убогую кухню с неработающим холодильником и двухкомфорочной газовой плитой, поставил на огонь замызганный чайник. Маленькая кладовка, выполняющая функции платяного шкафа, предложила мне вещи из «секи хенде», я одену линялые джинсы, старую куртку, застиранную футболку.
Чайник вскипел, я залил кипятком дешевый кофе, сыпанул сахар, размешал ложечкой, запил лекарство, открыл блокнот, чтоб уточнить график работы.
В дверь позвонили. В квартиру вбежал Макс, толстый бультерьер, а его хозяин, еще более толстый мужик в дорогом костюме и с непременной цепью на жирной шее, процедил:
— Ну ты, оставляю Братишку до вечера, как договаривались.
И сунул мне двадцать долларов, гонорар за прошлую неделю.
Я погладил собаку, поставил на стол табуретку и хотел спрятать деньги в примитивный тайник, оборудованный под потолком за отставшими обоями. И не нашарил свои сбережения.
Денег там было немного, семь двадцатидолларовых ассигнаций. Но для меня это были не 140 баксов, а четыре с лишним тысячи рублей — большая сумма, на которую я мог жить больше месяца…
Мысль о самоубийстве пришла мне в голову. Она и раньше зрела, как фурункул, разъедая душу и, как ни странно, суля облегчение, свободу. Среди многих историй о Фаусте есть одна, в которой Мефистофель сперва без какого–либо договора награждает Фауста молодостью и богатством, а потом все это отбирает. И Фауст сломлен. Очень трудно из нормальной жизни выпасть в полунищее существование. Так же получилось со мной. К 40 годам я нажил лишь цирроз печени, микроинфаркт и язву желудка. Это, не считая всякой мелочевки, вроде полиартрита, назревающей катаракты, раннего склероза, простатита с хроническим циститом и геморроя.
Особенно тяжелыми были последние два года. Знания частного кинолога никому не были нужны. Все сливки забирали объединения, клубы, питомники. Лучшее, что могла предложить мне биржа труда, — должность сторожа с окладом 750 рублей. А мне только хозяйке квартиры надо было платить гораздо больше, не считая платы за коммунальные услуги и телефон.
Раньше я в таких случаях уходил в длительный запой и трагедия существования как–то сглаживалась, потому что во время запоя я о ней не думал, а потом, протрезвев и отлежавшись, чувствовал подъем и надежду на лучшее. Вроде того еврея из анекдота, которому раввин посоветовал запустить в дом всех домашних животных, пожить с ними, а потом — выставить вон и восторгаться просторной жилплощадью с чистым воздухом.
После инфаркта я выпивку себе позволить не мог.
И так меня вся эта нищая, болезненная рутина достала, что я каждое утро решал я покинуть пошлый мир. Освободиться от вечных забот, от дряхлого тела, причиняющего постоянные неприятности, от жизни, напоминающей огромный пульпитный зуб. Выдрать его (ее?) к чертовой матери!
Что может быть страшней смерти? Вот такая жизнь…
