(На этом заседание Магистериум Максимус прекращается.)
В этот день Данила Голубцов много удивлялся. Первое удивление — кто-то покушался на его жизнь. Наверное, случилось это глухой ночью. Чья-то злоумышленная рука метнула в распахнутую форточку спальни сосуд-термостат с погубительным веществом. От соударения с полом хрупкое посеребренное стекло разбилось, выпустив на волю смертоносное содержимое. Скорее всего в этот момент и раздался отчетливый хлопок, как бы взрыв, которым и были разбужены соседи снизу, неравнодушные пенсионеры Капитоновы. Вещество, очевидно, растеклось, а может, вскипев, превратилось в едкий газ. И принялось жадно пожирать органику — из форточки повалил черный дым. Через двадцать минут вызванная неравнодушными пенсионерами Капитоновыми пожарная команда проникла в квартиру через окно. Не обошлось без потерь — у пожарного, обследовавшего спальню на предмет выявления источника возгорания, появились признаки сильного отравления: нарушение координации движений, бессвязность речи, обильная рвота и затем — глубокий обморок.
Прибывшие по вызову пожарных дезактиваторы ничего не обнаружили — видимо, вещество полностью прореагировало. В крови потерпевшего были найдены токсины, подтверждающие факт отравления, впрочем, для жизни неопасные; из чего может следовать, что сильнодействующее вещество распалось в считаные мгновения после взрыва, пожарный надышался побочными продуктами реакции. Распишитесь, товарищ Голубцов, под протоколом. Кстати, никого не подозреваете? Враги, брошенные женщины? Где работаете? Ага-а, вот видите. Ну что ж, извините за беспокойство.
Участковый ушел. Данила заглянул в спальню, да так и застыл на пороге. М-да. Жуть.
Надо же что-то срочно предпринять. Вроде воля была, волей я всегда законно гордился. Молчит воля. Сюда бы Глебуардуса — у того есть, да какая! Этот нашел бы кому шею свернуть, да и свернул без долгих справок.
Да, события… Голубцов, а пошли-ка ты всё это в жопу. И вразумительно пошли. Ну, предположим. Посылаю. Тогда что? А вот хотя бы — с чем шел домой? С намерением прокачать запущенные мышцы, принять ванну и прослушать графоманскую драму Тимоши. Итак, мышцы напрягать не стану, ванна подождет, а вот кассету — отчего ж не послушать. Воображаю!
Данила перебрался в гостиную, скормил кассету музыкальному центру и понудил того к звуковоспроизведению. Динамики напряглись, зашипели, и, как бы споря с этим невразумительным белым шумом, раздался самоуверенный, столь любезный сердцу Голубцова, голос Тимофея Горкина:
— «Пускай Вселенная остывает!» Драма-трагедия с вместопрологом и собственнопрологом, в единственном акте…
Данила слушал, вслушивался и понемногу успокаивался. Что-то необычное проступало за графоманскими излияниями «русского шекспира», хорошо бы расспросить Горкина, как оно к нему всё пришло. А сейчас надо предпринять… ну хотя бы символические шаги к восстановлению разрушенной спальни.
Позвонил Саше Покинтелице, другу детства, занимающемуся профессиональным дизайном жилых и офисных помещений:
— Алло, Шура, это Данила. Ты как, у своих нуворишей не сильно занят? Само собою? Надо бы мне спальню подлатать. Да враги тут обнаружились и разрушили дотла. Нет, работы не много, ты мои запросы знаешь. Да хоть когда удобно. Да, по вечерам. Это само собой. Ну, бывай.
