В Комарове, где я тогда жил на даче у жены, разыгралась такая трагикомедия. Там стояла, наряду с прочими, гигантская дача шоколадного короля Бормана, принадлежавшая в советское время обкому КПСС. Первый секретарь обкома Романов дачей брезговал: для него в Комарове было слишком много евреев, и гнездо себе с атомным бомбоубежищем чуть ли не до ядра Земли он свил в Осиновой Роще. Но когда Романова забрали на повышение в Москву, его преемнику (и зятю) Зайкову было рекомендовано поселиться на даче шоколадного короля. Осерчав и заскучав, Зайков принялся баловаться. Он решил организовать на участке за трехметровой стеной каскад фонтанов, для чего потянул на дачу трубу от водонапорной башни в левой, неакадемической, части Комарова. После завершения работ вся левая часть — дома отдыха, детские сады, дома творчества писателей и театральных деятелей — оказалась без воды. Разразился небольшой скандал, и Зайков распорядился «посадить» фонтаны на водонапорную башню в правой части Комарова, где стояли академические дачи и пансионат для поздних — то есть не успевших получить в подарок от Сталина по даче академиков — причем в «гадючнике» (как, естественно, назывался пансионат) проживал академик Лихачев. Его и строполили академические дети и внуки на героическое сопротивление, пока водопроводчики тянули зловещую трубу к академической водонапорной башне. Академику Лихачеву уже прислала приветственный адрес Раиса Максимовна Горбачева, орден Андрея Первозванного еще не был учрежден, но чувствовалось, что и за этим дело не станет. Перспектива остаться без воды не улыбалась и самому академику — назревал нешуточный политический бой. Но когда до завершения работ оставалось не больше трех дней, Зайкова в одночасье перекинули «на Москву».
Произошло это при следующих обстоятельствах. В город с внезапным визитом прибыл свежеиспеченный глава государства. В авральных условиях первый секретарь обкома успел лишь одно: украсить свежепостроенный павильон огромных размеров, в котором предполагалось разместить чешский луна-парк, подобающе гигантским плакатом «Интенсификация-90». Потемкинская деревня Горбачеву понравилась, Зайкова забрали в Москву, а академические отпрыски, радуясь неиссякшему кладезю, принялись разводить коз. По мере того как шли сначала перестройка, а потом реформы, козы из декоративных животных превращались в сугубо утилитарных. Порой их с вечера поили водкой, а с утра опохмелялись козьим молоком весьма специфического градуса.
И тем не менее. Впервые за всю сознательную жизнь я (и многие, должно быть, подобно мне и наравне со мной, но говорить здесь уместно только о себе) ощутил, что живу единой жизнью со своей страной, со своим государством, а вовсе не нахожусь во внутренней эмиграции, а раз так, то и несу свою долю ответственности за происходящее. Конечно, выход (или возвращение) из внутренней эмиграции произошел не вдруг — это был длительный многоэтапный процесс со своими взлетами и падениями, надеждами и разочарованиями, со всевозможными завихрениями и девиациями, но «процесс пошел»… И удивляли, раздражали, бесили меня почему-то вовсе не «плохо перестраивающиеся» партийные бонзы типа Егора Лигачева и будущих гэкачепистов, а, наоборот, слишком уж откровенные шалтаиболтаи и перевертыши вроде… но имена тут подставит каждый, и, не исключено, каждый — свои. И, прежде всего, возмущали — и наглостью, и слепотой — «прорабы перестройки». Потому что приметы беглого преступника они, подобно Гришке Отрепьеву, искажали, зачитывая вслух так, чтобы справедливое подозрение ни в коем случае не пало на них самих. Нет, на меня они, впрочем, тоже не указывали — и комплекс отца Варлаама начал проявляться и развиваться вовсе не из инстинкта самосохранения. Скорей уж — из инстинкта коллективного самосохранения. Становилось ясно: эти и пристава обдурят, и с поляками сговорятся, и Москву возьмут, а потом сожгут — дай им только волю.
Осенью 1989 года я написал, а в июне 1990-го демократ Никольский дерзнул напечатать у себя в «Неве» статью «После поражения», в которой впервые декларировался ряд мыслей, одни из которых вскоре стали тривиальными, другие — заведомо или по глупости недопонятыми, а третьи не удалось тогда додумать до конца и мне самому. Как сказал кто-то из великих физиков века: у меня мало новых мыслей. У меня есть практически только одна. И заключается она в том, что все прочие мысли не додуманы до конца.
