В статье декларировалось следующее: СССР проиграл третью мировую войну. Точнее, проиграл войну, шедшую с октября 1917-го и проводившуюся — одновременно и попеременно — то на внешних фронтах, то на внутреннем. Война эта имела горячие и холодные фазы, оставаясь в принципе одной и той же. Поражение определилось в середине восьмидесятых по итогам так называемой холодной войны. Тем не менее это было военное поражение, а не идеологическое: СССР проиграл превосходящим силам Запада, а не социализм — капитализму (о чем тогда, начиная с Ларисы Пияшевой под псевдонимом Попкова, уже кричали из каждой подворотни). «Страшная она была, небывалая, — написал я об этой войне в 1989 году, — и последствия ее предстоит преодолевать не одно десятилетие. Но чтобы преуспеть в деле восстановления и созидания, нам придется, хотим мы этого или нет, пойти по пути потерпевших сокрушительное военное поражение государств». И дальше в статье — в рамках того, что сегодня звучит невыносимо банально, — набрасывалась идеалистическая картина некоего «плана Маршала»: «Они, превозмогая себя, протягивают руку за подаянием — и былые противники, нынешние победители, подают им. Они залечивают раны, они трудятся, они строят. Раны продолжают болеть, открываются новые, они учатся врачевать и новые. <…> Сперва на них смотрят со злорадством, потом с сожалением, потом с любопытством и, наконец, с изумлением. И начинают учиться уже у них. Западногерманское чудо произошло после военного поражения. Японское чудо произошло после военного поражения. Произойдет ли советское чудо? Или развяжем гражданскую войну, чтобы набраться сил для очередной мировой? Для четвертой?»
Прелесть, правда? Профессор Капица перевел статью на английский и доложил в сентябре 1990-го на Пагуошской конференции в Лондоне. То ли Бжезинский был за, а Киссинджер против, то ли наоборот, — он мне рассказывал, но я почему-то забыл. Зато поддержал статью на Пагуошской конференции Роберт Макнамара, это я помню точно. Еще ее перепечатали в Германии и зачитали по общегерманскому радио — немцам такое должно было понравиться наверняка. Затем многие — чуть ли не все сразу — принялись говорить то же самое. Без ссылок на меня — слава богу, без ссылок, потому что мне тогдашней наивности вскоре стало стыдно. А в августе 1994 года, оказавшись за одним столиком со мной в столовой коктебельского Дома творчества, писатель, фермер, сенатор (не знаю, в какой из ипостасей он нелепей) и выжига Черниченко перед очередным многокилометровым заплывом в Орджоникидзе, которые он, поступаясь, как и положено демократу, принципами, предпочитал сезонным полевым работам, важно поучал меня моими же собственными словами: мы, мол, проиграли мировую войну, и поэтому нам нечего рыпаться. «Плывите-плывите, — ласково отвечал я ему. — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».
Главное в статье — поражение страны от страны, группы государств от группы государств, а вовсе не одного общественного строя от другого, — так и осталось, впрочем, нерасслышанным. Не додумал же я тогда до конца три вещи. Первая — позиция Запада, прежде всего, США: жесткий курс на ликвидацию СССР, а затем и России, а вовсе не на восстановление и обновление. В свое частичное оправдание отмечу, что тогда это не вполне отчетливо осознавали (да и замышляли) в самих США: такой курс, сводящийся к логике анекдота «Офицеры с дам денег не берут» (на вопрос дамы: «А деньги?») или «Мало ли чего я на тебе обещал!» (в ответ на: «Поручик, вы обещали на мне жениться!»), окончательно определился много позже: лишь поддержка Западом Ельцина осенью 1993 года предъявила миру двойной стандарт во всем его, так сказать, великолепии.
Вторая моя мысль была впоследствии подхвачена Александром Яновым (в начале девяностых, если кто забыл, носившегося с идеей о некоем медном кабеле невероятной длины и сечения под всей территорией СССР — найдем мы этот кабель и сразу решим все экономические проблемы. Под этот кабель «американскому специалисту» удалось тогда просочиться в самые высокие московские кабинеты, занятые молодыми «ворюгами», еще не успевшими превратиться в «кровопийц»). После Первой мировой войны Америка плохо помогла Германии и Японии, написал впоследствии (в книге «После Ельцина») Янов, — и поплатилась за это Второй мировой войной. А после Второй — помогла «хорошо» — и теперь ни Германия, ни Япония не представляют ни для кого (то есть, конечно же, для той же Америки) угрозы. По мысли Янова, при Ельцине следовало точно так же «помочь» и России.
