И, получив это приглашение, сразу же вспомнил такую историю. Еще на первом курсе проподаватель истории КПСС (которому я досаждал на протяжении семестра умеренно каверзными вопросами) объявил по окончании семестра: «Зачет автоматически получают Курочкина (то есть Тоня Славинская), Куртышев, Пахомова и Сычева». — «Вот так!» — грозно крикнул я с места. «И Топоров», — поспешил исправиться преподаватель.
Но нет, на самом деле все было не так. Потому что я не имел и не имею ничего против заграничных поездок — я против того, чтобы разворачивать и перестраивать всю жизнь (не говоря уж об образе мыслей) ради таких поездок — именно ради них. (Вопрос о валютных заработках даже для наших нищих интеллектуалов важен лишь во вторую очередь: главное, чтобы тебя приглашали! Сегодня сюда, а завтра туда! А послезавтра — снова сюда! Главное — попасть в обойму приглашаемых — и ни в коем случае не выпадать из нее.)
Пару лет назад я прочел в какой-то газете простодушные признания япониста. Я, мол, стоял за передачу Курил — и написал об этом в газете. И меня сразу пригласили в Японию — и хорошо заплатили. И стали приглашать постоянно — и платить все так же хорошо. Но тут я как-то подумал: а чего ради мы будем отдавать японцам Курилы? Самим пригодятся! И меня сразу перестали приглашать в Японию. И платить тоже перестали.
Как раз в разгар первого приельцинского спора о судьбе «восточных территорий» я написал статью «Почем нынче Курилы?» — и тогдашний зам главного редактора «Независимой газеты» И. В. Захаров, не сумев — воспротивился Виталий Третьяков — напечатать ее у себя, пристроил эту статью в еженедельник «Век». Японцы меня почему-то не пригласили. «Не надо выписывать ниоткуда профессоров японистики — они приедут к нам верхом на танках», — сказано у меня в переводе с нидерландского 1977 года. А когда мы с Захаровым во второй раз попробовали провернуть тот же трюк (на этот раз речь шла о подмене: недопустимо и своекорыстно ангажированная президентской стороной пресса обвиняла парламент в недопустимом и своекорыстном давлении на нее; та же ситуация — перекинувшись на электронные СМИ — сохраняется и по сей день), редколлегия «Века» восстала против собственного главного редактора, подписавшего эту статью в печать, — и она так и не увидела свет. С досады главный редактор «Века» выплатил мне за непошедшую статью двойной гонорар.
Вчерашние эмигранты резко дергаются, когда речь заходит о том, что вся их работа (не говоря уж о жизнедеятельности) финансировалась западными спецслужбами. Одна Мария Васильевна Розанова относится к этому с олимпийской невозмутимостью. Но с эмигрантами все в общем-то было ясно с самого начала (начиная с якобы вынужденной в каждом отдельном случае эмиграции). А вот начавшийся в перестроечные годы так называемый культурный обмен означал на деле подкуп, развращение и вербовку. И ладно бы какая-нибудь пузатая мелочь — хотя вербовали, разумеется, и ее. Только что (в январе 1999-го) грузинский «царь» Шеварднадзе опубликовал декларацию о доходах за всю жизнь, в которой, наряду с прочим, указаны гонорары за публичные лекции в США в бытность автора декларации министром иностранных дел СССР. Гонорар за одну лекцию колебался в диапазоне от пяти до пятидесяти тысяч долларов. То есть на тот момент — от годового жалованья главы МИДа до десятилетнего! Как было не уволить такого министра после первой же лекции? Но не уволили — и не стало страны, а новый министр — Козырев — пошел по протоптанному пути.
У интеллигенции были, впрочем, свои правила и мерила.
написал я в 1976 году. Я вот не люблю молочного поросенка — мне его жалко, — а свиную отбивную или какой-нибудь эскалоп пожираю без всяких душевных сомнений. Разве что однажды, покупая полуфабрикат в дни, когда Великий пост совпал с еврейской пасхой, задумался над тем, против какого вероисповедания грешу сильнее. И наша интеллигенция занялась культурным обменом, занялась заграничными поездками и валютными заработками, а вовсе не изменой Родине и предательством идеалов, — потому что молочного поросенка на розовые круги (в Германии их называют «шайбами») не резали, — ей свинина измены подавалась уже в котлетном виде.
(В голодноватый предолимпийский год стоял я в гастрономе в очереди за сардельками. Передо мной стояла — и волновалась, и дергалась — крошечная еврейская старушка. И сарделечек хочется, и грех большой. «Молодой человек, — доверительно обратилась она ко мне. — Как вы думаете, эти сардельки приготовлены не из свинины?» — «Да не волнуйтесь вы так, — ответил я, — они все равно химические». Старушка блаженно заулыбалась. «А мне, пожалуйста, полкило „Химических“», — обратилась она, когда подошла очередь, к продавщице.)
