Ну, Галя-то, бывшая жена многогрешного Васьки Бетаки, оказалась на месте. Пока она читала длиннющее стихотворение Лоусона, мне кое-как удалось добраться до сцены и даже, слегка покачиваясь, на нее взобраться. Я и читал вторым — и, разумеется, под бурную овацию. Впрочем, третьим — за Англию — читал Иосиф Бродский, и овация оказалась куда более бурной, что меня не на шутку взбесило, потому что читал он драматическое стихотворение, написанное белыми ямбами, а я — один из шедевров мировой лирики. С трудом дотерпев до перерыва, я решительным шагом направился в буфет. Какая-то девица подбежала ко мне с поздравлениями. «Нечего поздравлять, я провалился», — огрызнулся я. «Почему провалились? Отнюдь. Вы замечательно переводите. Если бы еще не так выли», — заметил стоящий за мной в очереди к стойке пятидесятилетний переводчик — и ближайший друг Эткинда — Шор. И сделал он это зря. В ответном спиче покойному ныне переводчику — в спиче, которого я стыжусь до сих пор, — самым мягким из выражений оказалось «бездарная однорукая гадина». Шор действительно был одноруким…
За одно это я заслужил литературную обструкцию, которой впоследствии и подвергся. Однако настроение мое — после такого выплеска чувств — почему-то исправилось. Я уселся за столик — с первой женой, совсем юным Колем Голем и неким невесть откуда взявшимся персонажем, получившим в дальнейшем прозвище Мальчик-с-улицы.
Правда, случился еще один конфуз — подошла и объявила: «Папа говорит, что ты, Витя, переводишь, как блины печешь» дочь Эткинда, простодушная Катя. И вновь мне удалось самым безобразным образом разрядиться: к нам за столик подсела, как мне казалось, а возможно, и было, влюбленная в меня поэтесса, в которую, в свою очередь, был влюблен сын переводчика Левинтона Гарик, мой университетский соученик («Переводчик Левинтон как-то раз порвал гандон и с тех пор, как говорят, надевает пять подряд», — написал я Гарику на двадцатилетие. Позднейшую же эпиграмму на него, уже ставшего довольно известным семиотиком: «Все расскажет на допросе Левинтон о Леви-Стросе» чрезвычайно ценил, как мне сообщили, покойный Юрий Лотман). «Я тебя это самое не буду. Пусть тебя это самое Левинтон», — с в общем-то не свойственным мне по отношению к женщинам хамством почему-то сказал я ей. Девица разрыдалась, а выскочивший из-за своего столика Левинтон вместо того, чтобы набить мне морду, обозвал меня парвеню. В ответ я радостно рассмеялся:
— Твои предки, Гарик, коз пасли, а я потомственный дворянин!
Что было справедливо лишь отчасти. Коз пасли наши с Гариком общие предки в Иудее, а мой прадед из выкрестов, хоть и дослужившийся до генерала, едва ли мог передать наследственное дворянство незаконному потомку по женской линии.
Словечко «парвеню» мне, однако, запомнилось и впоследствии пригодилось (до тех пор оно не входило у меня в активный словарный запас). Когда моя семилетняя дочь начала (несколько раньше, чем в свое время ее отец) ругаться матом, я объяснил ей, что самым гнусным оскорблением является именно это слово. Вскоре после чего стал свидетелем такой сценки: моя дочь с сыном приятельницы, оба ангельски хорошенькие и в нечастых по тем временам американских шмотках, обменивались страшными оскорблениями. «Парвеню! Парвеню!» — кричала Глаша. «Пидарас! Пидарас!» — возражал ей Алеша Билко. При этом оба рыдали и были безумно счастливы.
С Левинтоном мы потом не разговаривали лет десять и частично помирились лишь на какой-то вечеринке, уличенные публикой в том, что, обсев с двух сторон хорошенькую дамочку, нежно оглаживаем друг другу руки, будучи оба уверены в том, что ласкаем ее.
Вечер для меня еще только начинался, хотя на второе отделение я, разумеется, не пошел. А заскучав в своей компании, подсел за соседний столик к пожилому не знакомому мне красавцу с двумя молодыми дамами, которых ошибочно принял за пару «сайгонских» поблядушек.
Красавец принял меня в высшей степени благосклонно, потому что оказался поклонником моих переводческих талантов. Это был, как выяснилось, Кирилл Косцынский — в войну разведчик, после войны, уже в хрущевское время, диссидент и отсиделец, на тот момент — составитель словаря мата, впоследствии эмигрант, там, в эмиграции, и умерший и сейчас впоминаемый лишь от случая к случаю. Неожиданно, обратившись к его подружкам словами из лексикона, который он как раз тогда составлял, я предложил им сплясать на столе. Не всерьез или не совсем всерьез — но был у меня тогда такой пьяный бзик: выпив, я сперва принимался стучать кулаком по столу, а потом требовал, чтобы на нем сплясали девки. На этот раз фазу стучания кулаком я почему-то проскочил (вероятно, из-за переживаний), но сами по себе кулаки мне тут понадобились, потому что мы с Кириллом Косцынским затеяли драку.
Возле углового столика у открытой двери на мраморную лестницу, по которой туда-сюда сновали маститые и завистливые переводчики…
