Тетечка из отдела поэзии повела себя несколько странно. Странным ее поведение показалось мне тогда — странным кажется и до сих пор, хотя и по другой причине. Привожу по памяти ее монолог, адресованный семнадцатилетнему юнцу:
— У вас хорошие стихи. Очень хорошие. Но, понимаете, мы хотим в этом году напечатать новый роман Солженицына. Вы ведь читали Солженицына? Ну, разумеется, я сама вижу, читали. А если мы напечатаем ваши стихи, то напечатать Солженицына нам не дадут. Простите, но мы пока предпочитаем Солженицына. А вы пишите. Всего вам хорошего.
Стопку стихов она мне вернула, по-видимому, та жгла ей руки. Я вышел из редакции, отправился на Ленинские горы, одолжил у хозяев пятерку на обратный билет и уехал в Питер. Стихов своих в редакции и издательства я больше не предлагал никогда. Роман Солженицына (имелся в виду то ли «В круге первом», то ли «Раковый корпус») в «Новом мире» не напечатали тоже. Вернее, напечатали через тридцать лет без малого. Но через тридцать лет без малого и для меня сбылась общеинтеллигентская мечта ранних шестидесятых: мне позвонили и заказали статью в «Новый мир». И вдруг я понял, что мне совершенно не хочется — именно в «Новый мир» — ее писать. И чуть ли не единственный раз в жизни подвел работодателя.
Во второй раз я побывал в Москве в 1968 году — на какой-то студенческой научной конференции в МГУ. Поразительно, но эта поездка совершенно выпала у меня из памяти. Хотя я там и не пил. Может быть, как раз поэтому: пьяное непотребство запоминается куда лучше, а когда с какого-то момента впадаешь в беспамятство, то с утра или через денек-другой тебе когда сочувственно, когда злорадно докладывают о давешних подвигах — как я ненавижу эти сопровождающие меня всю жизнь «доклады»!
Я там выступал, слушал других, общался с какой-то девицей, получил комический диплом: «ЦК ВЛКСМ награждает студента ЛГУ Топорова за работу „Образ Эмпедокла в творчестве Гельдерлина“», — но все это мне решительным образом не понравилось. И моя бы воля, больше мне в Москве не бывать.
Однако уже через год с небольшим я очутился там вновь. Произошло это по настоянию матери: после визита органов из-за игрушечного пистолета и снятия с работы с неподобающей записью в трудовой книжке мне надо было — пусть и с опозданием — добиться «свободного диплома». Правда, я не имел ни малейшего представления о том, как его добиться. Мать, однако же, держалась чрезвычайно оптимистически: она определила меня на постой и препоручила заботам одной из своих московских приятельниц, уверив, что «Сонечка непременно всего добьется. Она всегда добивается всего, чего захочет». Сонечка оказалась шестидесятилетней женщиной, растерявшей былые связи и в связи с болезнью ног практически не выходящей из дому. То, что она действительно добилась для меня «свободного диплома», задним числом кажется просто чудом. Одна из первых красавиц Москвы в прошлом, она и тогда — обезноженной полустарухой — сохраняла властно-победительные интонации былой покорительницы сердец, какую-то особую магию, возможно, и впрямь гипнотического свойства. Плюс методичность и непреклонность в достижении цели. Начав со справочной — с самого обыкновенного 09 — она за неделю вышла на прямой телефон министра высшего образования, поговорила с ним обо мне трижды (!) и в конце концов получила устные гарантии. Не слишком веря в столь баснословный успех, я вернулся в Питер. Было это в начале декабря. А утром 19 декабря я получил по почте из министерства «свободный диплом».
Этот день — 19 декабря 1969 года — оказался для меня во многих отношениях судьбоносным. К этому времени я стал уже юной «звездой» ленинградского перевода, главным образом благодаря выступлениям на чрезвычайно популярных тогда устных альманахах поэтического перевода «Впервые на русском языке», которые вел Ефим Эткинд. Ни строчки я, разумеется, не напечатал и в качестве литературного заказа не получил, но чувствовалось (хотя и чувствовалось понапрасну), что и такой поворот событий не за горами.
Девятнадцатого декабря должен был состояться юбилейный — сороковой — выпуск альманаха по формуле: от каждой страны по одному стихотворению одного поэта в переводе одного переводчика. Читали по алфавиту стран, поэтому — но не только поэтому — мне предстояло открыть вечер. Предводительствуемые Эткиндом переводчики — человек тридцать-сорок (а это были всего лишь участники первого отделения, предстояло и второе) — расселись на сцене. В зале стояли в проходах, полны народу были и радиофицированные гостиные. Пьяный с утра — да и как не выпить по поводу свободного диплома? — я с трудом протиснулся в задние ряды, как раз когда Эткинд объявил со сцены:
— Итак, мы начинаем. Первым читает Виктор Топоров. Австрия, Райнер Мария Рильке, «Гефсиманский сад».
Видя, что никто не подходит к заветному микрофону (протиснуться на сцену я не успевал физически), Эткинд оглядел встревоженный переводческий табунок и переменил решение:
— Впрочем, по алфавиту первой идет Австралия. Галина Усова из австралийского поэта Генри Лоусона.
