Гудасов не успел закончить фразу, как в ресторан с ослепительной улыбкой на устах влетел кудрявый блондин лет тридцати. Его модный пиджак в полоску дополнял длинный, закрученный вокруг шеи белоснежный шарф. Не переставая лучезарно улыбаться, блондин быстро пересек залу и остановился рядом с Гудасовым.
– Экскьюз муа, силь ву пле, месье Гудасофф, – затараторил он с сильным французским акцентом. – Утро для художник есть тяжелый время. Ля богема!
– «Ля богема»? – передразнил его Гудасов, недовольно поглядывая на часы. – Думаю, не «ля богема», а опять «пти шампань» и немного «русский водка»?
– Мсье Гудасофф! – воздел руки к небу блондин. – Ну что вы? Весь ночь строчил срочный заметка для «Пари-матч».
Гудасов покачал головой и указал блондину на свободное место. Тот сел, ловким движением бросил салфетку себе на колени, достал пачку сигарет и закурил. От взгляда Олейникова не скрылось, что сигареты у блондина были «Мальборо» – такие же, как и у Гудасова, да и пачку свою он, как бы ненароком, бросил на стол рядом с пачкой полковника.
– Позвольте представить, – сделал широкий жест в сторону блондина Гудасов, – господин Люсьен Жоре – не только талантливый журналист, но и большой ценитель женщин и красивой жизни.
– Но, мсье Гудасофф… – наигранно возмутился Люсьен и, расхохотавшись, незаметно для всех, кроме Олейникова, забрал со стола пачку Гудасова и положил себе в карман.
– В свою очередь, господин Жоре, – продолжил Гудасов, – позвольте вам представить моего хорошего знакомого…
– Петр! – протянул руку Олейников.
– Петр?.. э… – протянул в ответ руку Люсьен. – А фамилья?
– Просто Петр, – сказал Олейников и твердо пожал его руку.
Через полчаса Олейников с Люсьеном, уже успев подружиться, ехали в такси по умытым московским улочкам. Перед выездом из ресторана Олейников предложил улыбчивому французу махнуть по бокалу шампанского, чем окончательно укрепил узы дружбы и избавил Люсьена от остатков похмельного синдрома. Как следствие, в Люсьене проснулась говорливость, и теперь он, периодически пытаясь приобнять Олейникова, трещал без умолку:
– Я уверен, что месье Степанкофф должен знать месье Яшка. Месье Степанкофф – сын большой писатель. Ля богема. Студент, но сам уже снимайся в кино. Знай многих, многих: художник, артист, политик, деловых людей знай. Я думай, Яшка тоже знай. Вчера мсье Степанкофф звал меня свой дом – день рождения. Мы много там пить… шампань… коньяк…
– У него был день рождения? – оживился Олейников.
– Ви, день рождения у месье Степанкофф, – закивал Люсьен.
Олейников коснулся плеча водителя такси:
– Шеф, притормози-ка на углу!
– Мы еще не доехать… – удивился Люсьен.
– Послушай, комрад, – ласково ответил ему Олейников, открывая дверцу, – утро после дня рождения, как ты уже смог убедится сам, требует особых процедур…
Выйдя из такси, Олейников боковым зрением заметил, что серая «Волга», преследовавшая их от самого ресторана, тоже притормозила метрах в пятидесяти от них.
Сидевшие в ней Грошев и Юров с любопытством наблюдали за Олейниковым, входящим в магазин с манящей вывеской «ВИНО-ВОДЫ».
Спустя пять минут Олейников, держа в руках ящик пива, вновь садился в такси.
– Нет приятнее подарка наутро после дня рождения, чем холодное пиво! – подмигнул он Люсьену.
Француз с надеждой посмотрел в глаза Олейникову:
– Может, один бутылка пива сейчас открывать?
Наступившее в полдень утро давалось Никите Степанкову непросто. Старинные напольные часы, двенадцать раз тупым зубилом пробившие в его висок, заставили Никиту подняться с постели и проследовать в длинный коридор, плотно заставленный тяжелой мебелью в стиле ампир. Повсюду ему встречались «вещественные доказательства» вчерашнего богемного загула – пустые бутылки, фрагменты женской и мужской одежды, таинственные пятна на ковре и прочая бессмыслица. Под ногой что-то хрустнуло. Степанков наклонился и из десятка окурков, валявшихся среди осколков хрустальной вазы, выбрал самый большой.
Жажда влекла его на кухню. Проходя мимо гостиной, он разглядел сквозь приоткрытую дверь спящую на диване обнаженную парочку, рядом с которой, полулежа на ковре, мучительно перебирал гитарные струны какой-то незнакомый Степанкову небритый парень.
Никита добрел до туалета. Дверь была не заперта. Верхом на унитазе спал абсолютно голый мужик. Степанков со злостью хлопнул дверью и прошел в кухню, которая, в отличие от остальной квартиры, показалась ему подозрительно чистой. Вымытые до блеска тарелки расставляла в шкафчик миловидная девушка лет двадцати с небольшим – Алена.
– А, недотрога! – зевнул Степанков, пытаясь приобнять девушку.
– Доброе утро! – весело откликнулась Алена, выскальзывая из его объятий. – Извини, я тут похозяйничала, а то неудобно – вдруг родители твои вернутся.
– Это правильно… – согласился Степанков, оглядывая кухню в надежде увидеть хоть одну недопитую бутылку. – Я вообще считаю, что гости, прежде чем убраться, должны прежде убраться. О, каламбурчик получился…
