А мать? Она просто смотрела сквозь меня, словно не видела. Словно не ее дочь прошла через ад. Я пыталась объяснить ей, но она лишь отворачивалась и плакала. По нему. По своему мужу.
Двенадцать лет строгого режима. Обоим. За убийство. Мне было пятнадцать, и я осталась совсем одна.
По щекам покатились слезы. Я даже не пыталась их сдержать. Слишком много всего навалилось – прошлое, настоящее, боль, предательство. А ведь я почти поверила, что могу быть счастливой. Почти поверила Роману и Егору.
– Как глупо, – прошептала, вытирая слезы. – Как невероятно глупо.
Я слышала их голоса, такие нежные, такие искренние. «Ты только наша, малышка. Только наша». А оказалось – выигрыш в карты. Сделка между мужчинами.
Где бы я ни была, история повторяется. Мужчины используют. Мужчины врут. Мужчины причиняют боль.
Но ведь не все. Не Артур и Тимур. Они защищали. Они любили. Они отдали свою свободу, свои жизни за меня.
И это ощущение – вины, бесконечной, всепоглощающей вины – никогда не отпускало меня. Если бы я в тот вечер осталась в своей комнате. Если бы я не надела эти дурацкие короткие шорты. Если бы я просто убежала, как только услышала его шаги. Может быть, ничего бы не случилось. Может быть, Артур и Тимур были бы сейчас свободны.
Я поднялась на второй этаж, толкнула дверь в свою старую комнату. Здесь все осталось таким, каким было. Кровать застелена розовым покрывалом, на полках плюшевые игрушки, в шкафу – одежда девочки-подростка. Время здесь словно остановилось.
Села на край кровати, провела рукой по покрывалу. Сколько ночей я здесь плакала после того дня. Сколько раз мне снились кошмары.
– Мне так жаль, – прошептала, обнимая подушку. – Так жаль, что вас нет рядом.
Но братья не ответили. Только тени в углах будто придвинулись ближе, словно пытаясь обнять.
Я провела в этом доме три дня. Три долгих, наполненных воспоминаниями дня. Плакала, ходила из комнаты в комнату, перебирала старые вещи, фотографии, письма. Оживила в памяти и светлые моменты – как мы смеялись с братьями, как строили планы, как мечтали.
Я почти не ела – не было аппетита, да и еды в доме тоже. Просто пила воду из-под крана. Иногда засыпала прямо на полу в обнимку с альбомом фотографий.
Но постепенно что-то менялось. Внутри. Словно с каждой пролитой слезой, с каждым болезненным воспоминанием уходила частичка яда, отравлявшего меня все эти годы.
На третий день я встала рано утром, посмотрела в зеркало на свое бледное, осунувшееся лицо и впервые за долгое время увидела в глазах что-то новое. Решимость.
– Хватит бегать, – сказала своему отражению. – Хватит прятаться. Хватит позволять прошлому разрушать настоящее.
Артур и Тимур хотели, чтобы я жила. Чтобы была счастлива. Чтобы не боялась. А я что делаю? Как только возникают трудности – сбегаю. Прячусь. Боюсь.
– Довольно, – твердо произнесла. – С этим покончено.
Я приняла решение. Трудное, возможно, неправильное для кого-то, но единственно верное для меня. И пусть я не знала, куда оно меня приведет, но впервые за долгое время почувствовала, что это мой выбор. Не продиктованный страхом или чувством вины, а только моим собственным сердцем и разумом.
Собрала вещи, закрыла окна, заперла дверь. В последний раз оглянулась на дом. Он стоял молчаливый, серый, хранящий слишком много боли. Но теперь эта боль осталась там, внутри стен, а я уходила – легче, сильнее, готовая встретиться с тем, что ждет впереди.
Я шла по улице, и впервые за долгое время солнце казалось по-настоящему теплым. Впереди ждала неизвестность, но я больше не боялась ее.
Потому что наконец-то была готова перестать убегать и начать жить.
Ром
Тонкая папка на коленях казалась неподъемной. Ничего особенного – несколько листов бумаги, черно-белые фотографии, официальные документы. Но я чувствовал их вес как что-то материальное, давящее.
Жизнь Юли. Вся ее жизнь, уместившаяся в нескольких сухих отчетах.
– Они быстро сработали, – Гор вел машину аккуратно, не разгоняясь, что для него было нехарактерно. – Ты уже смотрел?
Я покачал головой, все еще не решаясь открыть папку. Мы выехали на трассу, как только получили звонок от главы службы безопасности отца Егора. Не предупредив тренера, не думая о последствиях. Единственное, что имело значение – найти Юлю.
– Надо прочитать, – Гор бросил на меня короткий взгляд. – Она может быть в опасности.
Он был прав. Я глубоко вздохнул и открыл папку.
Первый лист – краткая биография. Рязанова Юлия Владимировна. Родилась в небольшом городке в трехстах километрах от столицы. Мать – Рязанова Мария, отец – неизвестен. В семь лет Юля оказалась в детском доме после того, как мать была лишена родительских прав.
Я вздрогнул. Никогда бы не подумал. Юля всегда выглядела такой сильной, такой… цельной. Она никогда не говорила о своей семье. Теперь я начал понимать почему.
– Что там? – Гор нервно постукивал пальцами по рулю.
– Детдом, – ответил я коротко. – В семь лет.
Он присвистнул, но ничего не сказал.