Боже, она сейчас в него влюбится. Какой же дурак! Какой же абсурд! Мышка с таким трудом давит улыбку, что ей почти больно. Это уже не любовный роман, это производственная драма середины двадцатого века. И что самое забавное – Мышке даже нравится быть ее героиней.
Переяславский некоторое время изучает ее реакцию, потом вдруг поднимается и уходит в коридор.
– Я привез тебе немного вещей, визор и контакт-перчатки. Сегодня останешься у меня для безопасности, а завтра, надеюсь, тебе уже ничто угрожать не будет, – говорит он как ни в чем не бывало и ставит перед Мышкой ту самую сумку, с которой вернулся с улицы. Мышка поднимает на него недоумевающий взгляд. – У меня есть знакомые в местной Службе, они уже занимаются покушением на тебя. Я попросил, чтобы официально не светили, так что можешь не переживать.
Знакомые в местной Службе?! Мышка даже представлять не хочет, как они истерически ржали, когда за Переяславским закрылась дверь. Звезда, когда она ему все это перескажет, весь чат забьет многоточиями и ржущими смайликами. Машенька вон в углу зрения уже развлекается, правильно оценив обстановку. Мышку и саму разбирает, но с контролем эмоцией, даже в таком состоянии, у нее гораздо лучше, чем с их имитацией.
А Переяславский вдруг присаживается рядом с ней на корточки и заглядывает в глаза снизу вверх.
– Я ничего от тебя не жду, – говорит он совсем тихо. – И ничего не требую. Просто подумай, что ты творишь со своей жизнью. И обратись ко мне, когда решишь все поменять. Ладно?
Мышка искоса смотрит на него. Какой же дурак, смешной, нелепый, какой же уникальный самородок – в старые времена из него вышел бы отличный политрук, да и сегодня Департамент информационной безопасности оторвал бы его с руками и ногами. Ведь ее пробирает, до нутра пробирает его словами, его проникновенным взглядом и обещанием помощи. Будь она в самом деле шпионкой – не задумываясь, доверилась бы ему.
Хорошо, что ей и так есть кому довериться. И хорошо, что она никогда не будет жалеть о принятых решениях.
– Ладно, – слабо улыбается она в ответ.
И вздрагивает, потому что прежде чем подняться, Переяславский мягко касается ее руки.
Все-таки, кажется, она чего-то не понимает.
Чего она не понимает, со всей очевидностью проясняется через пару часов, когда они спорят, кто где будет спать. Переяславский, как истинный джентльмен, уступает ей спальню, Мышка настаивает – не без оснований, между прочим! – что прекрасно выспится на диване. Споря, они отбирают друг у друга постельные принадлежности, и в этом азартном процессе Мышка не замечает даже, как Переяславский оттесняет ее за порог спальни.
– Я сказала, что не буду здесь спать, мне хватит дивана, прекрати! – возмущается Мышка, в очередной раз отбирая у него куль с одеялом и пытаясь обойти Переяславского кругом – но тот перегораживает ей дорогу не хуже шлагбаума. Мышка раздраженно вздыхает. – Ну что?!
А Переяславский… Переяславский наклоняется – и целует ее.
Коротко, просто прикасается губами к губам. Потом отбирает одеяло и, развернувшись, уходит в гостиную.
– Я сказал, спи на кровати, – доносится до Мышки.
Все-таки это любовный роман, оцепенело думает она. Или, скорее, шпионский детектив с элементами производственной драмы и обязательной любовной линией, чтобы женская аудитория не заскучала в процессе чтения.
О чем она только думает…
Значит, дело не только в том, что она хороший нанотехник, и не только в том, что Переяславский – прирожденный политрук, который не может смотреть, как хороший специалист катится по неправильному пути. Все-таки дело в личном, хоть Мышка и не может понять, чем это заслужила.
– А как же Ольга? – спрашивает она после паузы.
Если подумать, с того самого памятного разговора Мышка больше не интересовалась их взаимоотношениями – хватало своих проблем. Ольга при встречах тоже на эту тему не заговаривала, и Мышка упустила ее из виду. Хотя, если подумать немного больше и припомнить их пересечения, Ольга в последнее время выглядела немного грустной. Неужели у них так и не сложилось?
Переяславский расстилает одеяло на диване, который парой кликов трансформировался в полноценную кровать, и на нее не смотрит.
– Разбитую чашку не склеишь, Арин, – отзывается он и коротким жестом в окружении гасит свет. – Спокойной ночи.
Мышка пару мгновений наблюдает за тем, как он расстегивает рубашку, потом закрывает дверь.
Мышка раздраженно смахивает его сообщение и тяжело дышит, пытаясь взять себя в руки. Ее разбирают раздражение и злость, настолько для нее не характерные, что она сама это понимает и ощущает. Объяснение одно: она очень, очень устала, плюс непривычная нервотрепка, стресс от покушения на жизнь, еще и Переяславский со своими чувствами – все это выбивает ее из колеи так, что она готова сорваться. А срываться нельзя. Даже за закрытыми дверями, в тишине своего номера и на Звезду.