Дворец райских наслаждений полностью

За этой встречей последовала другая, два дня спустя. Они стали видеться регулярно. Каждый раз мандарин выбирал одну из притч, пытаясь добраться до смысла, заключавшегося в ней. Каждая подобная встреча выматывала доктора физически и духовно, словно вместо беседы он, как в годы университетской юности, играл в сквош. Вопросы мандарина были непредсказуемы.

По молчаливому согласию они никогда не упоминали о смерти Хирама и последовавшей за ней казни. Иногда речь заходила о боксерах и разбойниках, и в этих случаях мандарин с улыбкой переводил разговор на другую тему. Его вопросы становились все более серьезными. Казалось, мандарин в восторге от христианской концепции добра, и спрашивал, чем она отличается от конфуцианских добродетелей. «Если правитель печется о своих подданных, — спрашивал мандарин, — то какая разница, какими способами он достигает благой цели? Может ли попасть в рай христианин, нарушавший десять заповедей? Стоит ли ради обещанного спасения отказываться от благ земной жизни? Если христианская вера, как утверждает дайфу, такая уж хорошая, почему же тогда столь категоричны ее заповеди? Никоим образом не хочется оскорблять Сына Божьего, но не кажется ли, что Иисус был несколько не от мира сего? Не смог бы доктор объяснить, как державам Запада удалось завоевать весь мир, если их вера призывала безропотно сносить пощечины и требовала любви к ближнему?»

— Отдавайте кесарево кесарю, — говорил мандарин, — а Божие Богу. Это понятно, хотя у нас все проще, поскольку император и есть бог. Почему же ваш Иисус, столкнувшись, если я ничего не путаю, с Дьяволом, отказался принять на Себя власть кесареву? Если бы он так и сделал, ему бы не пришлось возиться с такой незадачей, как свобода воли.

— Да-жэнь, как же вы не понимаете? Именно Он и дал нам свободу воли, чтобы мы обрели спасение.

— Если бы Иисус работал в ямэне вместо того, чтобы в праздности бродить по горам, он бы куда как больше узнал о мерзостном естестве человека. Исходя из своего опыта, я могу утверждать, что свобода воли — проклятье и может привести к самым отвратительным проявлением человеческой натуры, если эту натуру вовремя не ограничить. Я не верю, что Иисус любил людей, коль скоро Он предъявлял к ним столь высокие требования.

— Но Иисус — Бог любви, — восклицал Аиртон.

— Так я вам и поверил, — бормотал мандарин, впиваясь зубами в персик.

Но доктор не унывал. Наоборот, его глаза сияли надеждой. Иногда ему казалось, что мандарин начинает сомневаться в своих собственных циничных жизненных принципах. Доктор гнал от себя подобные мысли. К чему напрасно тешить себя иллюзиями? Интерес мандарина к христианству был праздным, он просто вежливо проявлял любопытство; и если же прищуренные глаза и сардоническая усмешка были лишь маской, скрывавшей духовные поиски, — мандарин себя ничем не выдал. «Наконец-то! Наконец! — вместе с тем в глубине души раздавался голосок, который доктор никак не мог заставить замолчать. — Вот он, мандарин, всерьез заинтересовавшийся Евангелием. Такого не было уже много лет!» Поддавшись уговорам именно его, Аиртона, мандарин взялся за Библию! Прирожденная скромность боролась с честолюбием и раз за разом терпела поражение. Доктор не испытывал никаких иллюзий об ограниченности своих возможностей, но все же… Если любопытство ведет к пониманию, то, может быть, понимание приведет к жажде новой веры, а она — к обращению в христианство? Кто он такой? Простой шотландский доктор, лечит людей и любит книжки про ковбоев, он не теолог, какое уж там, но Господь озаряет светом даже самых ничтожных. Крещение мандарина может привести к обращению в христианство всего округа: крещение Англии началось с того, что святой Августин обратил в истинную веру мелкого саксонского князька; в Китае, где оказался бессилен сам Маттео Риччи со всей своей армией иезуитов, может быть, доктор Аиртон из Шишаня… В такие моменты Аиртон стискивал зубами трубку и одергивал себя — хватит воображать всякие нелепости, довольно мечтать о славе, однако по вечерам он продолжал лихорадочно листать труды Платона и Фомы Аквинского, в которые не заглядывал с университетских времен, а днем, пообедав на скорую руку, бежал в ямэн на аудиенцию.

О беседах мандарина и доктора никто не знал. Элен Франсес и Генри Меннерс каждый день ездили на прогулки. Френк Дэламер и Том Кабот лихорадочно готовились к поездке, обещавшей принести целое состояние. Стоял поздний октябрьский вечер. Френк запирал склад компании. Они с Томом только что проверили все тюки с образцами товаров. Завтра они взвалят их на мулов и поедут в Цицихаэр, где их ждет господин Дин. На горизонте догорал последний розовый отблеск заката. Поднимался ветер.

— Хватит, довольно, — пыхнул трубкой Френк, смахнув с карих глаз выступившие от смеха слезы, и с удивлением посмотрел на Тома — запас шуток будущего зятя казался неисчерпаемым. — Еще одна ночь в тепле домашнего очага — и в дорогу. Люблю я такую жизнь. Как здорово, что вы с малышкой Элен скоро поженитесь. Я счастлив! Счастлив!