Перед Натановым взором продолжала разворачиваться драма, да нет, не драма — трагедия в высокородном семействе. Первым примчался, запыхавшись, врач со своей медицинскою сумкой. Нож, воткнутый слева, был красноречивее всяких слов. Но всё же доктор несколько суетливо проверил пульс, поднес зеркальце ко рту и носу
Во время этого действия в комнату вошел довольно молодой аристократически одетый мужчина, как можно было понять, Марцин Понятинский. Он положил ладонь на плечо врачу и, когда тот обратил к нему лицо, сразу понял, что сестре уже не помочь, она мертва. Марцин издал резкий звук, что-то среднее между криком, рыком и всхлипом. Сложил правую руку, как это делают, чтобы перекреститься по-католически. Поцеловал кончики пальцев и передал этот поцелуй губам несчастной сестры. После чего прикрыл ее всё еще широко открытые очи. Опустился в ближайшее кресло, сжав виски средними и указательными пальцами двух рук, а большие пальцы уперев в щеки. И смотрел недвижно на тело убитой.
Так он сидел довольно долго. Тем временем слуги принесли дверь, снятую где-то с петель, бережно положили на нее бездыханное тело и унесли. Служанки же подтерли кровавые следы и тоже вышли. А Марцин всё молчал, прикрыв веки. Потом поднял их и долго, не мигая, смотрел на Натана. Встал, подошел, влепил крепкую пощечину Горлису. Вытер руку об обшлаг костюма. И лишь тогда достал кляп изо рта. После чего — нет, не извинился, а просто проинформировал Натана, что пощечина предназначалась не ему…
В комнату вбежали запыхавшиеся и растерянные гайдуки. Сказали, что догнать убийцу не смогли — тот бесследно исчез в ночном городе. Понятинский не одарил их ни единым звуком, лишь жестом, отчасти брезгливым, показал, чтоб они шли прочь, да как можно быстрее. Но в последний миг всё же смилостивился и удостоил нескольких слов:
Гайдуки быстро исчезли, выйдя из комнаты в обе стороны, плотно, но бесшумно прикрыв двери. И вновь установилась тишина. Звенящая тишина, как молвил бы поэт.
Наконец Марцин прервал молчание:
— Пятнадцать тысяч, — сказал он.
Натан молчал.
— Двадцать тысяч.
Натан молчал.
— Тридцать тысяч.
— Что, что вы хотите сим сказать? — произнес наконец Натан, опасаясь, что это счет, который хотят ему выставить.
— Тридцать тысяч тому, кто найдет убийцу сестры, — сказал Понятинский потускневшим голосом.
И тут Натан пожалел, что не помолчал подольше.
Марцин посмотрел на связанные руки Горлиса. Не магнатское это дело — правильней было бы позвать гайдуков, чтобы они развязали. Но брату, только что потерявшему любимую сестру, нынче решительно невозможно было видеть эти тупые рожи. Поэтому он сам пошел к рабочему бюро, нашел на нем бронзовый нож для разрезания бумаги. И направился к Натану. Разумом Горлис понимал, что Понятинский хочет освободить его от пут. Однако малахитовая ручка ножа так ловко и крепко легла в Марцинову ладонь, что казалось: он может ножом и ударить — даром, что канцелярский — в чье-нибудь сердце.
Но нет, Понятинский действительно всего лишь перерезал путы. Для чего пришлось изрядно повозиться, поскольку нож, предназначенный для бумаги, не так остер. И именно это действие помогло установить некий душевный контакт между двумя этими людьми, столь разными. Теперь они могли говорить наравне. Почти наравне. Галичанский еврей — задавать вопросы, а галицкий аристократ — отвечать на них.
Натан не знал титулования Марцина Понятинского, но решил, что в данном случае лучше избыточное обращение, нежели недостаточное. Потому решил обращаться, как следовало по княжескому титулу.
— Ваше сиятельство…
Марцин прервал его, досадливо скривившись:
— Обстоятельства сейчас — не для придворных церемоний. Можешь обращаться ко мне совсем просто — пан Понятинский. Говори, что хотел.
— Понял, пан Понятинский. Позволите ли мне осмотреть нож, коим было совершено злодейство?
Хозяин дома кивнул. Нож был брошен на полу посреди комнаты — на белом листе бумаге, где он оставил следы крови прекрасной
