Сегодня он счастлив, сегодня конец его одиноким раздумьям в длинные вечера, конец обидной зависти, с которой он наблюдал любовь рабочих к полеткам, открытую связь Белогурова с Ксюшей. Конец. А Верочка?
А Верочку к черту! Нет, ей надо написать хорошее, теплое письмо и попросить ее разделить его радость, что он нашел себе любимого человека, подругу здесь, на этой земле. С этой подругой он вместе будет работать. Наташа не потащит его в город, в тихую квартиру, к стонущему роялю, они здесь создадут себе свой город, он будет именно свой, потому что каждый камень будет положен на их глазах и с их участием.
Коротков все учащал шаги, почти бежал, и рядом с ним бежала по гребням серых облаков луна и не могла от них убежать.
У входа в совхоз мелькнула противная мысль, что теперь все знают о том, что он провожал Наташу, разбирают ее по косточкам, чернят ее светлый облик.
Стручков приехал в сумерках и, не отдохнув путем, прислал за Коротковым. Тот ждал этого, сидел в своей комнате, готовый в любой момент к выходу, но когда подошло время идти, он почувствовал, что ноги его слегка дрожат и в горле сбивается сухая перхота.
Путь в квартиру управляющего показался Короткову длинным и чертовски запутанным (скверно строили эти хваленые дворцы: лесенки, переходы, ступеньки, лазы!).
Стручков — наголо обритый, розовый после умывания — сидел за столом в распахнутой на груди рубашке. Короткова он встретил ясным оглядом, но за этой ясностью Коротков различил обычные острые стрелки стручковского взгляда, прощупывающие человека до нутра.
— Чаю хочешь?
— Нет, благодарю. Как съездил, сколько новостей привез?
— Из тех мест без новостей не являются. Новостей — сколько хочешь. У тебя как тут?
Коротков вскинул взгляд на Стручкова, увидел, что тот, задав вопрос, будто не нуждался в ответе, вчитывался в какую-то бумагу. Коротков урвал только одно слово: протокол. Значит, тут уж был Лазутин. Что ж, это хорошо. Он поправил под собой стул и сказал:
— Небось и так уж знаешь… Без тебя тоже новостей было много. Рассказывать иль погодить?
— Рассказывай, рассказывай. — Стручков, не взглянув на Короткова, продолжал читать, скусывая с большого пальца заусеницу.
Коротков сжато изложил ход хозяйственных работ, — на этот раз Стручков не подогревал его обычными кивками головы, не сказал своего: «великолепно», — и Короткову не хотелось рассказывать.
Молчание висело темным покрывалом, за которым таились обычные для обоих ясность и понимание. Стручков намеренно, — это Коротков знал наверное, — не произносил ни слова, читал и отхлебывал из остывшего стакана густо-янтарный чай.
С балкона заползали сумерки, и колонны казались голубыми. Перед домом ребята играли в городки, дружно топая ногами, спеша закончить дотемна последнюю партию. Коротков поглядел в балконную дверь, хрустнул пальцами и первый прервал молчание:
— Еще, Василий Андреевич…
— Ну? — Стручков вскинул голову и отложил бумагу в сторону.
— Я без твоего согласия высылал трактора в Ключи, вспахал им озимый клин. Считаю, что без этого колхоз мог со скандалом закончить свое существование. Среди наших рабочих есть недовольные, но я утверждаю, что мой шаг правильный и нужный. Ты бы на моем месте сделал то же… Я знаю, этот инцидент еще будет обсуждаться, мне поставят многое в вину, но я…
— Что ты? — взгляд Стручкова испытующе укоротил Короткова.
— Я буду бороться и докажу свою правоту.
— Ну, это и правильно!
Стручков вскочил и встал против Короткова. Вопросы его были колки и обрывисты:
— Скандалили? Хотели разбежаться? На тебя с кулаками? Работать не хотят? Правильно! Взодрали все поле? Угомонились и рады. Вот это так. Великолепно!
Коротков так же обрывисто отвечал и чувствовал, что с каждым новым вопросом Стручкова голос его крепчает, в нем натягивается та самая тугая струна, которая толкала его к мужикам, в работу, к Наташе, — струна действия.
— Я понимаю, что этот шаг мог сломать всю политику в этом крае. Распадись один, ты понимаешь, всего один, и мужики будут отпугнуты от колхозов на годы! Меня не страшит то, что наши рабочие верхи меня всячески дергают. Я этого не боюсь, но меня возмущает, как они не могут понять, что сейчас надо действовать, ломать, биться, а не сидеть в скорлупе бумажных планов! Тут без тебя мы оформили ячейку «Новый быт». Ты не смейся. Эта ячейка, я уверен, сделает из совхоза коммуну, настоящую, крепкую, напоказ всей округе. И мы, администрация, должны пойти этой ячейке навстречу.
Стручков слушал со вниманием, часто хмыкал и отпускал замечания. Потом прошел из угла в угол, поглядел в просвет двери и неожиданно захлопнул ее, оглушив комнату.
— Знаешь что? — Он сел и положил руки на колени Короткова. Голос его стал тих и строг. — Я тебя слушаю и удивляюсь… Серьезно. Я к тебе присматриваюсь все время. Да, это так и должно быть, ибо нам вместе работать, да, ты не свой, не рабочий парень, которого я знаю насквозь. Ты — чужой. Но я гляжу на тебя, и меня занимает вопрос: почему ты такой, Петр?