– Сильно-больно умный? По роже захотел? – спросил, ядовито осклабляясь, тот тип. Хотя это была только запоздалая реакция на вросшие мочки, Монах понял фразу как объявление войны и вдруг заорал на парня таким грозным голосом, какого Сам никогда у него не слышал. Так ночью во дворе орут друг на друга битые, с рваными ушами бойцы.
– Останови своего, чего он орет! – немного струхнул парень.
– Порода такая. Кот черный, московский, сторожевой. В данном случае защищает хозяина, – сказал Сам и продолжил: – а вот чего действительно очень хочется, так это пос…ть.
– Вот так все вы юлите и хитрожопите.
– Ну это ты зря. После пива сильное желание оправиться, я бы сказал, при-с-суще человеку. А потом кто эти, как ты говоришь, все вы?
– Я, по-моему, отчетливо сказал, кто эти все вы.
– Скажи, я правильно понимаю, что ты испытываешь неприязнь к инородцам определенной национальности?
– Чего ты дурака валяешь? Я же сказал, какой национальности.
– Но обыкновенная политкорректность не позволяет…
– Брось! Мы здесь в тамбуре, а не в телевизоре.
– Это – как посмотреть… Буквально еще несколько минут назад мы действительно были в тамбуре, но сейчас это уже не тамбур, а страница моего рассказа. И здесь не металл под нами лязгает и грохочет, а только слова об этом.
– Что? Может быть, я уже и в рожу тебе не могу дать?
– Исключено. Ни один редактор не пропустит.
– Ну, вы ловко устроились…
– Мы-то устроились, а ты-то, ты-то знаешь, для чего пиво пьют? Чтобы по-бла-го-душествовать. Но с тобой не закайфуешь.
– Так ты что, пьющее лицо определенной национальности? Не смеши. Они же не пьют, – сказал он с гордостью за себя. Ему понравилось, что эти с ним никогда не закайфуют.
– Почему ж? Я с пяток лет ехал на такой русской электричке, на какой ты со своими мочками вряд ли катался. Станколит называется. Там научат.
– Догадываюсь, кем ты там был, снабженцем, наверно…
– Не угадал – станочником. На Станколите было всего два лица такой национальности – начальник финансово-сбытового отдела, что как бы естественно, и я – фрезеровщик.
– Рассказать своим – не поверят, что я попал в такую переделку, или, как ты говоришь, в рассказ. А этот? – показал он глазами на кота.
– И этот из рассказа. Точнее даже так, рассказ-то не о нас с тобой, а о нем.
– Опять обычные ваши увертки, – сказал парень. – Короче так, – он поплевал на свою сигаретку, – молись своему Богу определенной национальности, что я тут схожу и заодно навсегда выхожу из твоего поганого рассказа. Догадываюсь, как ты все это подашь. Тут вы – умельцы. – И он мужественно сжал губы, давая понять об окончании разговора, чтобы и тень подозрения о возможном между ними компромиссе к нему не пристала. Может быть, вспомнились в этот момент товарищи по борьбе?..
А Сам погладил кота и сказал:
– Хвалю! Ты мне очень помог.
Да-а-а! Если бы Черный, то бишь Монах, весь этот бредовый разговор мог уразуметь, – а коты (надо, пора это признать) не просто сообразительны, а прямо умны и даже глубокомысленны, – то, возможно, он и прозрел бы тянущийся за Самим шлейф, да что там шлейф, целую тяжело груженную арбу вечной гонимости, ровно бы тот был ни больше ни меньше, чем и сам Монах – всегда, вечно подозреваемый во всех тяжких черный кот. Не более черного кота.
Откуда, спрошу, у обоих эта горькая складка ума, эти горестно тяжелые веки (поднимите, поднимите мне их!), эта вечная во взгляде и нерастворимая никакими, даже и самыми лучшими сортами пива печаль? А «Хольстен» пробовали? Неужели даже «Хайнекен» бессилен? Пожалуй, что так. Горечь горечью не зальешь. Как сказал поэт:
Скоро ли сказка сказывается, не знаем, но только в конце концов перестало лязгать и мелькать, и все пассажиры благополучно до чего-то доехали: и Монах, и Сам, и Сама. И сразу пересели с гремящего на шуршащий. Эта поездка была значительно тише и приятней. И приятней еще тем, что по сегодняшним меркам быстро закончилась. Оставалось только немного пройтись. В незнакомом дворе, где его сразу же выпустили, Монаха ожидала приятная неожиданность – кто-то очень знакомый, едва ли не оплаканный уже им его рыжий Папа? Но в этом еще не было полной уверенности, пока тот, подойдя, не начал привычно облизывать Монаха, как бы прописывая его по новому месту жительства.
