– Как всегда – девяносто две копейки.
– Дайте семь.
– Мужчина, не донесете. Возьмите шесть.
Не вникнув хорошенько, чем шесть лучше семи, я просто послушался. Бросил на прилавок деньги, взял в две руки шесть бутылок и рванул. Когда я еще только подбегал, поезд уже тронулся. С трудом сел в хвостовой вагон. Спасибо, мужики помогли. «Давай залезай, – говорили они. – Мы тут на тебя уже и тотализатор открыли, успеешь, не успеешь». Я понял, что они элементарно хотят сесть мне на хвост. «Спасибо, ребята, нет, действительно большое спасибо! И поверьте, я бы с удовольствием, но меня там целая бригада ждет», – привычно соврал я, держа в руках целый веер бутылок. «Молодец девчонка, что отговорила брать семь. С семью я бы не справился. И еще, слава Богу, вовремя телогрейку сбросил. В ней бы я просто сгорел».
Я пошел по тихим вагонам и шумно лязгающим тамбурам. Хорошо, что в чередовании утешительной тишины и досадного железного грохота второго было гораздо меньше. Вдруг я испугался, что не знаю, в каком вагоне еду. Ведь на самом деле никакого билета на этот катер у меня не было. Ну, ничего, будет же какая-нибудь примета, по которой я сразу угадаю свою каюту. Да вот, по телогрейке и узнаю. Вдруг я увидел парня, одиноко сидящего за столиком. Он перелистывал какую-то неестественно огромную книгу. Парень мне сразу понравился. Во-первых, – ровесник, а во-вторых, – наш человек – такие мешочки под глазами. То есть выпить с ним было бы приятно. Недолго думая я направился к нему. Он отбросил свою огромную книгу и сделал какое-то детское движение, словно защищаясь. Книга, упав, раскрылась, и я увидел, что это партитура. Но передо мной были не голые ноты, над нотами были надписаны слова. «Партитура оперы»? – сделал я слабую догадку. Его испугу я противопоставил дружелюбную улыбку: дескать, вглядись, мы, хоть и незнакомы, но все-таки – свои люди. Улыбка, вот уж точно, приличествует соблазнителю. Улыбка – это личина соблазняющего.
– Простите, это у вас партитура оперы?
– Нет-нет! Это, как бы вам сказать… Это другой, новый жанр…
– Вы – композитор?
– Немного есть. Но пока – студент. Верней, даже бывший студент.
– Но, я заметил, вы почему-то испугались. Или нет?
– Я бывший студент уже трех! (это его, не мой восклицательный знак –
– Неужели трех? – в изумлении спросил я. – Вот вам на каждую обидчицу по бутылке.
– Вообще-то ваше купе следующее за моим. Вы ночью так скрипели зубами, что я даже… Впрочем, это не важно.
– Вас зовут?..
– Не важно. Вадим.
– Так вот, Вадим. Лето, жара. Я что, зря бегал, рискуя отстать от поезда? Или мы все-таки усугубим?
– Я же говорю, нежелательно. Да что с вами сделаешь. Но стакан у меня только один.
– Стакан не проблема, – сказал я, ставя бутылки на столик. Затем, в поисках проводницы, проходя мимо своего купе, с удовлетворением отметил, что телогрейка на месте. Пусть временно, но на месте. Все рваные края, все нечеткости и размытости предыдущего дня вновь обретали свою резкость. Нехотя, со скрипом мир возвращался в границы разумного. Эти трезвые, остро отточенные углы реальности больно ранили. Их предстояло снова скруглить, размыть. Зачем же, собственно, трезветь, если нет шансов немедленно все замутить? Почти выздоровевший я беззаботно возвращался по проходу и вдруг мной овладел морок. Мне показалось, что, когда я вот с этим стаканом в руке войду в его купе, ни его самого с партитурой в как бы изможденных руках, ни шести бутылок «Клюквенного» там не будет. «Нет, надо срочно выпить. Срочно»! – почти в панике подумал я. Еще несколько шагов и, слава Богу! Какое облегчение – все на месте! Ни Вадим, ни шесть бутылок мне не приснились.
Потом… Что же потом?.. Потом, конечно, за возлияниями – восторги, потом с обеих сторон много стихов. Мой визави, оказывается, еще и неплохой поэт. Я тоже читал свои. Немногочисленные. Молод был, багаж – невелик.
– …как это у тебя? Месяц тонкого литья понемногу светит… Слушай, это здорово! – говорил он.
– А у тебя… бились ноги в потолок, как белые прожектора… Это ге-ни-а-льно!
Вино делает читателя стихов конгениальным Пушкину и Мандельштаму, когда прочитывается или угадывается весь рой мыслей и чувств, породивших шедевр. Все, не только писанное, но и не писанное. Тогда богатство стиха не удваивается – удесятеряется. То же можно ощутить и без вина, скажем при авторском чтении. Читая свое творение, поэт использует его лишь как повод и знакомит читателя со всем своим миром. А собственно стихотворение – лишь малый фрагмент этого мира. Вот почему художественное чтение обречено. Чтец не дописывает голосом того, что не закреплено в буквах, потому что не умеет бредить самостоятельно.
За шесть бутылок в том придорожном шалмане я заплатил всего шесть рублей. Но когда они закончились, мы с Вадимом прицепом взяли в вагон-буфете еще одну, но, как говорится, за семь. И не на кого грешить. Проводница предупреждала, что там дорого.
– Собирайтесь, подъезжаем, – сообщила она, когда мы уже допивали.
