Успокоившись, то есть обнаружив разумную причину несвойственного мне поведения, он исчез. В нужном месте я «поиграл» софитами и спустился вниз. В маленькой, насквозь прокуренной комнатенке, где я провел два года своей жизни, стоял на столе пустой пузырек из-под зубного эликсира. Я помахал ему рукой, сказав, как живому: «Отдыхай. Сегодня ты не актуален». Обидно немного было. Конечно, я рассчитывал погудеть со старыми бойцами. Могли бы открыться совсем другие, светлые горизонты. Я достал из железного шкафа телогрейку. Жаль было ее бросать кому попало. Тем более что при расчете у меня вычли за нее полную стоимость – 17 руб. 40 коп. Когда я влез в нее, я сразу почувствовал, что не пиджаки и свитера, а вот это и есть моя одежда. Пиджак и свитер, даже пальто сразу уйдут на бензоколонку. А эту подружку не пропьешь.
Жарко в ней было, да что поделаешь. Не в руках же ее нести мимо бдительного охранника. А так он ничего не заметил. А ведь лето стояло. В своем, так сказать, зените.
Чтобы не тратить пятачок на метро, сел в автобус. Привычка брала свое даже при тридцати пяти рублях в кармане…
На перроне Павелецкого в обычном людском водовороте была заметна отдельная человеческая струйка. Казалось, только ее люди с бидонами и даже канистрами в руках резали толпу разумно и целенаправленно. Банки у меня не было, потому что я – плохой солдат. То есть и в целом никогда не думаю о будущем. Поэтому копеечную банку пришлось купить у мужика за рубль денег. На дальних путях Павелецкого где-то минут через пятнадцать я уже пил рядом с каким-то человеком. Сделав добрый глоток, сказал, ни к кому не обращаясь (это мое свойство, пока трезвый, – не навязываться):
– Вроде неплохое?..
– Да, вино, что надо, – ответил сосед. – Так пил бы и пил. Да вот, спешить надо, уезжаю.
– И далече?
– Да рядом. В Питер.
– Во сколько поезд?
– В ноль пятьдесят.
– Тогда успеем. Простите, не знаю, как вас звать-величать, но, если позволите, хотел бы угостить вас на дорожку.
Банка за банкой, слово за слово и так объединились за общим делом, которого, помнится, так все искали для нас, грешных великие, такая возникла спайка, такое чувство локтя, как будто век знались. В какой-то момент мне показалось, что он уже хорош. Опасно хорош и без поводыря не доедет.
– Друг, клянусь, если не провожу тебя в твой последний путь, в этот ваш город над вольной Невой, какой-то осадок останется.
– Но почему?
– Сам не знаю. Но останется на всю жизнь. Готов на время стать твоей собакой-поводырем.
Так и не познакомившись, мы обращались друг к другу без имен. И он мне сказал:
– Джек! – перехватив мой недоуменный взгляд, пояснил: – Если ты – все равно моя собака, позволь называть тебя этим именем? (Я одобрительно заскулил.) Джек! Клянусь, если ты меня проводишь, ты будешь Джек не по пьянке, а настоящий Джек. Навечно. Вот честно… Если хочешь… Честно. Я даже не ожидал встретить в Москве такую трогательную псину, такого доброго человечка.
– Стоп! Никаких человечков. Ты что, брат?! Это же неприличное слово. Согласен? Отсюда вижу, что согласен. Давай по последней – и в путь! Солдаты, в путь! А для тебя, родная…
– Нет, брат, давай ограничимся. А то перебор будет. И прости, что так мало поучаствовал. Какие у командировочного деньги? Согласись.
Ограничиться – с этим я согласился. Потому что и без того наш диалог на глазах вымирал. Если еще немного поддать, придется изъясняться одними междометиями. Ибо они просты в употреблении.
Мы обнялись, как два брата, поддерживая друг друга, влезли на платформу и пошли к метро. Он повторял, как в забытьи:
– Джек! Мне – в Питер. Надежда на тебя. Дай лапу!..
Проснулся я, как всегда, в поезде. Но необычно много помнил о вчерашнем. Не помнил одного, куда подевался тот, которого я провожал. Вместе ли мы уехали или я один? Однако гадко было.
– В поезде есть вагон-ресторан? – спросил я проводницу.
– Есть вагон-буфет. Но там дорого.
– А что вы, как человек опытный, можете посоветовать?
– Примерно через сорок минут будет станция. Мы же почти у каждого столба останавливаемся, – ответила она.
– А в чем дело, почему?
– Смотреть надо, куда садишься. Мы же почтово-багажный.
– И что это значит? Нет, просветите нас, мы же не в курсе. Как у меня в билете написано, мы отплывали на вашем катере вчера в ноль пятьдесят, так?
– Ну, так.
– И когда же мы будем в Питере? У?
– Когда-когда, когда надо, тогда и будем… В пятнадцать тридцать, вот когда.
– Во-о-от! Я засекаю – в пятнадцать тридцать. А что так долго?
– Так мы же не едем, а ползем.
– Допустим. Далее вы сказали, что через сорок минут будет станция. И?
– И? Прямо против нашего вагона, совсем близко – магазин. Ясно?
– Ясно не ясно. Но немного ясней.
– Но стоянка, гражданин, предупреждаю, – три минуты. Успеешь – твое счастье. А нет, то…
Слава Богу, что, когда я ворвался в магазинчик, народу там совсем не было.
– Что вы мне посоветуете? – спросил я удивительно юную и разительно скромную для этого вида деятельности продавщицу.
– Мужчины берут «Клюквенное», – ответила она и слегка заалелась. Ах ты радость… Неужели от слова «мужчины»?
– И почем этот напиток богов?
