– Как мало мне требуется усилий, чтобы творить! Какая во мне мощь! – горделиво дивился я. – А если это однажды кончится?
– Не бойся, – шептало и ластилось, – ты теперь знаешь, как в это входить.
– Через алкоголь?..
– Не так грубо. Есть много техник.
– Но все они сопряжены с?..
– Согласись – за исключительность плата не так уж высока… Почти все гении что-то в этом роде делали.
Да это вовсе не я их придумываю, – в густо настоянном миазмами воздухе надзорной палаты, в поту и ужасе догадывался я. Как не я? А кто же? Или… Неужели это ТОТ?.. Неужели это ЕГО соблазны? Фантазия художника, так крепко вонзившего в меня свои когти, была вот именно дьявольская. Но, будучи творцом по ту сторону, в области мертвых форм, он, видимо, был совершенно бессилен создавать по эту сторону. Не мелькнуло на моем «экране» ни одного человеческого образа, любой из которых есть отсвет и подобие образа Божия. Когда бы не наши тронутые тлением представления о гении в искусстве, можно было бы назвать это наваждение украденной гениальностью.
Но что я мог понимать, и главное – чем я мог в тот момент понимать? Бедной-разбедной, раненой своей головой? И все-таки в полутьме надзорной палаты, с мертвенным голубоватым свечением дежурной лампы я сделал открытие. Не забыть, сказал я себе: сумеречная природа абстрактной живописи – от дьявола. Иначе – как могло бы то беспредметное, что плавало у меня в голове, вызывать такие чувства – от восторга до смертной жути и скуки? Я открывал и снова закрывал глаза, встряхивал головой, но видения продолжали множиться. Тревога росла и росла и уже начинала захлестывать меня.
– Господи! – взмолился я из каких-то позабытых глубин. – Защити!
И тотчас… Вот именно не спустя какое-то время, не постепенно, а сразу, немедленно бред мой переменился. Потекли совершенно реальные, фантастические только по ракурсам и сверхчеловеческому мастерству какого-то скользящего, перетекающего монтажа, невиданные архитектурные наплывы: пилястры, лепнина, золото барокко, невероятно стройные и уходящие в небо колонны, изумительные по красоте росписи и иконы, внутреннее убранство небывалых, никогда не виданных мной храмов – все грандиозно и величественно. Вдруг подавался крупный план – Владимирская, моя любимая Богоматерь, в неземную красоту которой никогда прежде так глубоко я не проникал. Я, было, подумал, что хрен редьки не слаще, что, может быть, сама грандиозность новых образов все того же авторства?
Не так ли было, что тот еще художник по-новому применился ко мне и просто сменил личину? Я тряс головой, сбрасывая колдовской морок. Сцепив зубы, старался запомнить главное: я – не гений.
Но вот – чудо! Несмотря на свою потрясающую новизну этот, новый, кинематограф не пугал. Напротив – я все больше успокаивался, даже умиротворялся. Видимо, Бог сделал для меня все, что мог. Наверное, и Ему было не под силу в считаные секунды восстановить то, что я так долго разрушал, но Он мог поменять минус на плюс. Вместо холодной гордыни вновь в душе заплескались тепло и благодарность. Незримая эта ласка была так трогательна, что я горячо и освобождение заплакал. Подумать только, ко мне, грязному и вонючему, отравленному до степени изменения сознания склонился Сам Господь Утешающий. Я и не знал, что Он так близко, что так хорошо слышит, что так скор на помощь. Что – неразборчиво добр. В смрадной и загаженной обители скорби открылся мне всемогущий Бог, спасающий от безумия гордыни.
ДРУГОЙ же не показался мне, не видел я беса воочию, но, кажется, те абстракции, как визитные карточки, ему принадлежали.
«… И не забыть бутылку коньяка для нарколога», – подумал я, засыпая.
Памяти Виктора Грицюка
Многие меня ненавидят, – говорил мне как-то приятель.
Стояла поздняя осень, и мы не заметили, как подкрались сумерки и в комнате стемнело.
Зажги свет, – сказал я.
Нет, так лучше, – ответил он, как бы подразумевая, что темнота располагает к откровенности.
А я подумал:
«Может быть, но не для откровенности, а чтобы я не видел твоих лукавых глаз, чтобы лучше дурить меня».
И ненавидят, – продолжал он, – за одну, я бы сказал, вполне безобидную привычку. Я люблю утром, почистив зубы, сварить себе кофе. Я беру сорт «арабика», не люблю горьких сортов, и завариваю, ты знаешь, с такой шикарной пенкой, – он незаметно подсосал слюну. – И вот у меня обычай мочить в этой кофейной пенке кусочек горького шоколада и обсасывать его.
Эк тебя угораздило, да еще в походных условиях, – сказал я.
Ты не понимаешь, никто же не видит. Палатка, костерок, раннее утро. Помощник еще дрыхнет в палатке. Кто же мог знать, что он не спит, а подсматривает? После кофе я еще съедаю творожок и на этой заправке бегаю часов до двух.
А как узналось, что народу это не нравится? – спросил я.
Говорят – барин. Это что, вой плебса, который сам-то за ненадобностью никакими привычками не обзавелся?
