– Поедешь в тринадцатую? – спросил меня хорошо накрахмаленный не то врач, не то враг с сизыми от бритвы щеками. Из белейшего его халата, пытаясь вскарабкаться ему на горло, черными клубами вырывалась совершенно инфернальная шерсть. – С тебя бутылка коньяка, – играючи перешел он со мной на «ты».
Горька была эта простая истина – с опустившимися… минуточку, или с оступившимися? Ну конечно же с оступившимися… Всего на-всего – порядок букв, а какое облегчение… С оступившимися, такими, как я, – не церемонятся.
– Вот тебе путевка. Лечись, приходи в норму, – напутствовал он.
– Несомненно, – сказал я, отсчитывая ему десять рублей, двенадцать копеек и, помню, мелочью еще молодецки прихлопнул по бумажке червонца.
– Как же вы быстро наглеете, – грустно и брезгливо сказал врач, кончиками ногтей зацепляя мелочь и все это складывая в халат, который, по-видимому, видал не те еще суммы.
Склонясь, я внимательно посмотрел – никаких денег. Да и откуда им было взяться после недельного запоя?
– Стоп! Ты что-то видишь? – спросил он.
– Ничегошеньки. А ты?
– Слава Богу, пока ничего…
Итак, предстояло впервые в жизни самого себя отправить в дурдом. Не скрою, я побаивался встречи с сумасшедшими. «Всегда что-нибудь бывает впервые», – как мог, успокаивал я себя. В палате ко мне подошла брызжущая свежестью медсестра, так сказать, сама жизнь, что я ощутил физически, по контрасту с самим собой. По этому же контрасту, с самим собой, я понял, что от нее великолепно пахнет. Она равнодушно-элегантно сделала мне несколько уколов, играя длинными выхоленными пальцами со скромным золотым убранством на них. Переливчато вспыхивали каменья. Не медициной же она их заработала, и в те давние годы это означало, что она чья-то жена. То есть какого-то делового человека. А может быть, и теперь означает.
Я погрузился в свежее и чуть влажное постельное белье и, как только закрыл глаза, сразу пошло-поехало. На внутренней стороне век, как на экране, поплыли абстрактные сюжеты писанных маслом картин. Излучаемый ли спящими больными сгусток шизофренических и белогорячечных иллюзий захватил и меня в свое поле, или это моя собственная полуразрушенная биохимия вихляла задницей, не знаю, но факт, что сюжеты этих картин были разительно изощренными. Бред нелегко описать. Под словом «сюжеты» я подразумеваю цветовые соотношения, фактуру, композицию, ощущение холста и масла. Сначала я только простодушно дивился им и даже пытался что-то про запас запомнить, пока их неуправляемая множественность не сломила моего внимания. Это был конвейер первоклассных идей.
Не сразу до меня дошло, что из-под каждого образа словно просвечивает еще один, в котором и есть его настоящий, пугающе жуткий смысл. Что-то вроде страшной, оскаленной клыками пасти. Причем в этом втором смысловом слое, в самом, так сказать, бездонном существе образов никакого разнообразия не было. Смысл был всегда один и тот же – угрожающий. Я как-то не понял, а скорее почуял, что содержание бреда не столько изобразительное, сколько духовное. А затейливая внешность – это так, арабески. Здесь был разрыв. Абстрактные вроде бы видения нагоняли совершенно конкретные жуть и тоску. И это до такой степени, что несколько раз я порывался бежать, то есть на самом деле совершал некоторые вялые телодвижения, которые только казались мне порывистыми. Возможно, это были даже и вовсе воображаемые движения.
Но видения!.. Я любовался и даже залюбовался ими! Наверно, такой и бывает зачарованность, о которой твердят поэты. Бесовская, навья чара. Из того же источника, из которого Макс Волошин зачерпнул образы для венка сонетов «Лунариа»: «Ты, как Земля, с которой сорван скальп…» Безупречные по композиции, колористически изысканные миражи то и дело оплывали и перетекали в новые и новые сочетания, но не бездарно, не механически, как в калейдоскопе, а с поистине дьявольским остроумием. По желанию я мог задержать какой-то образ и вроде бы, воздействуя своей волей, уточнять форму и цвет. Скользящие в воображении образы вроде бы слушались. Вроде бы я сам их и вызывал к жизни. Кто-то словно тихо вдувал мне в уши:
– Да ты сам гениальный художник! А ты не знал этого?
– Нет, нет. Я не художник. Я – газетчик, – может быть, и вслух отнекивался я.
– Посмотри, что за роскошь твое воображение! – шелестел кто-то.
– Может быть, может быть. Но где же оно было прежде?
– Прежде ты еще не знал себя. Теперь тебе подается знание в самой скоропослушной форме. Ты принадлежишь к избранным. Цени – это удел немногих.
Согласиться было бы лестно. Да и справедливо. В конце-то концов – этот фонтан все же из меня бил. Я, я, я! Это именно я-я-я мог одновременно и создавать, и созерцать, и пересоздавать. Без конца, без конца совершенствуя свои видения. По мере того как я охватывал откуда-то сверху возделываемое поле своим – чего уж там! – всеохватным взором Повелителя миров, – периферия моей воли рождала новые образы, еще более удивительные и небывалые. Механизм никогда не уставал и не повторялся.
