В силу моей пронырливости я с очень многими нациями имел дело. Да, у одних есть вот такие благодати, у других – денег лом, но милей моего русского народа (я, как поддавший человек, говорю абсолютно искренне) мне никого не встречалось. Это народ великих святых и мучеников. Грешников? Да! А у какого народа их нет? Но уж если праведников, то рядом и поставить некого.
Летом студенты разъезжаются, и всякая работа в редакции многотиражки останавливается. Теперь все сводится к чисто формальному дежурству на редакционном телефоне, да и то – раз в неделю.
За день я проголодался и сразу после дежурства думал поесть. Зашел в столовую фабрики «Парижская коммуна», которую все в окрестности называли просто «Парижка». Около буфета царило оживление. Я поинтересовался. Оказывается, завезли пиво. Обычно после первой кружки меня накрывает глубокая задумчивость. В глубокой задумчивости одну за другой я незаметно осушил еще семь кружек. Хорошее, действительно свежее было. Особенно хороша была первая кружка. Да и вторая, если разобраться, была не хуже.
С голодухи я захмелел, и меня занесло на Арбат, в мастерскую одного малознакомого художника. Чтобы познакомиться покороче, мы выпили. Раньше я за ним не замечал, но оказалось, он страшно интересный и остроумный собеседник. Я тоже не ударял в грязь лицом. Оказалось, мы оба – страшно интересные люди. Древним мудрецам Востока вряд ли снились те страшные истины, те пучины мысли, которые вдруг, как бы шутя раскрывались перед нами. Было много водки и, как всегда, мало закуски. К вечеру второго – или какого там дня? – во мне заструился все отравляющий источник скептицизма, а друг мой, напротив, словно просветлел. Но, кажется, это была последняя вспышка моего, а может, и его сознания. Куда делись еще пять суток жизни – не помню. Внезапно оказалось, что мне опять пора на дежурство.
– Как это? Почему? – возмутился я. – Не бывает же два дежурства подряд.
– Постой, ты когда ко мне приехал? В четверг? – спросил художник.
– Правильно! Это мой день в редакции. Смотри, как было дело. Я сначала отдежурил. Потом, как сейчас помню, выпил пива. А уже потом, в четверг же, но, заметь, ве-че-ром, приехал к тебе.
– И сегодня четверг, но только четверг утром, – сказал он.
– Допустим, – сказал я. – А сколько сейчас времени?
– Понимаешь, – сказал он, – я бы мог позвонить Маринке и уточнить, но, боюсь, еще рановато.
– Галантность? Уважаю! – сказал я. – Это рыцарственно и даже просто без «ры» – царственно. Но пойдем дальше. Если я приехал в четверг вечером, а сейчас четверг утром, значит, мы спятили? А время пошло назад?
– Согласен, – сказал он, и мы помолчали. Я заметил, что у него несколько тупой вид.
– Можно было бы предположить, что наступил следующий четверг, но это маловероятно, – сказал я.
– Почему? – вскинулся художник, как бы хватаясь за соломинку здравого смысла.
– Потому что до следующего четверга, – рассуждал я, – еще как минимум дней пять. У меня очень точное ощущение времени.
– А ты не замечал, что во время кира время ведет себя неправильно?
– Во время кира – да. Но мы-то с тобой трезвы на диво.
– Мне вообще-то надо работать, – застенчиво сказал художник.
– А мне… Частичная или полная потеря памяти – вот как это называется. А-мне-зи-я, – скаламбурил я.
– Конечно, не мое дело, – сказал он, – но как ты объяснишь, что многого не помнишь, а что такое амнезия – помнишь?
Я посмотрел на него повнимательней и понял, что он не так уж туп.
– Значит, частичная потеря памяти. Кое-что помню, но не головным, а спинным мозгом.
– Все равно – не сходится, – сказал он. – Не иначе мы прогужевались тут целую неделю…
– Это исключено, – сказал я.
– Безапелляционен и еще раз безапелляционен, – довольно твердо выговорил он непростые слова. – Но почему, почему исключено?
– Вот тебе мать всех доказательств. Пустой посуды было бы раз в пять больше.
– А ты не допускаешь, что мы ее несколько раз сдавали?
Я еще раз посмотрел на него повнимательней. Мне нравились люди с такими светлыми мыслями и свежими идеями. Вдруг краем зрения я поймал смутный образ какого-то крайне неприятного и несвежего типа.
– Кто это у тебя там, в прихожей? – спросил я.
– По-моему, старичок – ты только не обижайся, – но, кажется, это – ты самый и есть.
– ????
– …зеркало… а в зеркале – ты… Так сказать, отражением. Отражения, кстати, коварная вещь, – смягчил он неприятную весть и вытер туалетной бумагой выступивший на лбу пот.
Такой гадкий и небритый, если это действительно был я, я не мог выйти на дежурство. Пройти в институте мимо вахтера и кивнуть ему как ни в чем не бывало – с такой-то рожей?.. Как ни примеряй – все получался вынужденный прогул. А запись в трудовой «Уволен по ст…. за прогул» закрывала перед виновным многие двери.
Но было, было одно средство, которое, как я слышал, уже многим помогло. «Придется сдаваться, – подумал я, – и, какая досада, – совсем незнакомому человеку. Наркологу. Ни выпить с ним, ни закусить».
