Отсутствие тела, всякого намека на тело пронзило мое сердце такой острой иглой сочувствия, что я видел и любил своего кумира, продолжал видеть и любить, но ничего не понимал. Когда объявляли: лауреат таких-то конкурсов и фестивалей, выпускник творческой мастерской Сергея Каштеляна – Ба-а-рис Ама-а-рантов! – я терял объективность. Таково обаяние таланта.
– Вам что? – заметил он Акса.
– Вот, чувак, – сказал Егор, указывая на меня глазами, – тоже хочет. Посмотришь его? – Но уже в следующее мгновение Егор в зрачке артиста совершенно расфокусировался.
– Где же, мать вашу, ведомость? – снова заорал мастер оригинального жанра, возвращая меня на землю. Как-то неважно они стыковались, тот, парящий над городом орел, и этот взмыленный воробей.
Кажется, мы прибыли не в добрый час…
Наверное, глупость, как и многие другие недуги, врачуется временем. Я поступал в эстрадно-цирковое. Прочитал стихотворение Ильи Сельвинского «Охота на тигра» и осовремененный монолог Хлестакова. (Не бойтесь – не я осовременивал. Какие-то мужики из журнала «Крокодил». Но и их стряпня была так себе.) В роли Хлестакова мне не удалось главное – выражение удивленной наивности. Я догадывался, что мне надо стирать дистанцию между моей собственной личностью и образом. Но тщеславие мое было так велико, что больше всего я боялся, что меня и в самом деле примут за такого дурака и хвастуна. За одно это меня следовало гнать в три шеи. Но экзаменаторы поступили гуманней.
– Что это вы так часто моргаете? – спросил один дядечка.
– Дык я ведь эта, не привык к прожекторам, – слегка придуряясь, ответил я.
– Хорошо-хорошо, – успокоил он меня. – Направьте его на нашу медкомиссию, – сказал он вполголоса какой-то женщине.
А их медкомиссия – для меня труба. Я и не думал там появляться.
На нашей с Натой свадьбе Акс не был. Она была назначена на 7 ноября, а 4-го его призвали в армию. Когда мы прощались, он сказал:
– Попомни, чувачок, буду в Москве не позже Нового года.
Даже зная его колоссальную предприимчивость, я не поверил. «Говори, что хочешь. Перед армией, как перед смертью, все прощается», – подумал я.
Жить нам было абсолютно негде, и 9 ноября мы подселились к Ивану Леонтьевичу на Лосиноостровской. Это была не теперешняя Лосин-ка, а настоящая деревня. Изба с печкой и ноль удобств. Так начиналась наша самостоятельная жизнь. Как будто кто-то нарочно бросил нас, горожан, в общем-то да, в меру изнеженных, в эту пучину, испытывая на сжатие, растяжение и излом. Декабрь выдался очень снежным и не менее морозным. Я едва успевал расчищать дорожку до калитки и дальше – до шоссе. А если не успевал, то утром, задыхаясь, раздвигал эти страшные снега ногами. Хозяин дома – Иван Леонтьевич только начинал восстанавливаться после инсульта. Но с удивительной в его состоянии твердостью сформулировал свои требования:
– Как тебя, Володя? – он сильно окал. – Вот что Володя, я – болен, и мне надо, чтобы кто-то постоянно был дома. Постарайтесь так: если Наташа работает в первую смену, чтобы ты работал – во вторую. Печку топить два раза в день. Сын приедет, с ним попилишь дрова. А денег никаких не надо.
Это немного снимало напряжение, потому что денег никаких и не было. Хватало только на картошку, подсолнечное масло, керосин и хлеб.
В этот день я работал в первую смену. Когда добрался до дому, сразу почувствовал, что утренняя, Натальина протопка уже почти выстудилась. Но о том, чтобы немедленно затопить, даже подумать не мог. Лег на диван, а ноги в теплых носках задрал высоко на печку. И все равно они гудели.
– Володя, утром не опоздали? – спросил из-за стенки дед. – Я будил.
– Нет, Иван Леонтьевич, все в порядке.
– Топить будете?
– Конечно, буду.
– Было письмо вам.
– Где, где оно?
– Нет, сначала затопите, а уж потом получите.
Весть о письме быстро подняла меня.
– Скажите хоть от кого?
– Как всегда. С треугольными печатями.
Я, не одеваясь, выскочил в дровяной сарай. Набрал полную охапку дров, и когда вошел в дом, дедов кот Барсик (он рыже-полосатый, я бы назвал Тигрик) уже орал мне о том, что он готов есть все, что дадут. Но, минуя растопку, до кормежки не добраться.
Наконец во чреве печки разгорелось и разогрелось до того, что мне пришлось с моей табуреткой отъехать на полметра. В знойном блаженстве я прикрыл глаза и увидел все то же. Деталь. Зажать в тиски, неторопливо провести фрезу, снимая тонкий слой металла. Разжать тиски, бросить деталь в ящик. Зажать новую. Неторопливо провести фрезу. Разжать, бросить. Зажать новую. Время от времени фрезу надо остужать, скармливая ей специальную твердую суспензию. По виду напоминает кусок хозяйственного мыла. Она начинает дымиться и издает замечательный запах. Сложность состоит в той аритмии, с какой приходится работать, проход фрезы – неторопливо, а все остальное очень даже торопливо. Иначе вообще ничего не заработаешь. Я весь в поту уже два часа борюсь с этим копеечным нарядом. Заработал 83 копейки. Мы – сдельщики. Но опытные рабочие, думаю, не каждую минуту подсчитывают, сколько они заработали. На то у них другие расценки.
