Иногда в шутку я называл Наташу сменщицей. Сегодня сменщица оставила мне даже чуть больше полсковородки жареной картошки. Аппетита не было, что ли, или элементарно не успевала? Но только теперь я понял, почему мама так гневалась, когда ей приходилось по нескольку раз разогревать для нас еду. Разогретая пища – есть пища, конечно, но не еда.
Накинув дедов тулуп, я сбегал на колонку за водой. «Теперь можно чистить картошку для общего с Натой ужина». Блеснувший в моей руке нож был правильно понят сообразительным Барсиком, и он повысил уровень звука. Теперь его мяуканье звучало почти так же грозно, как на их ночных разборках. Видно, он всерьез рассчитывал разбудить мою если не совесть, то сообразительность. Первую же шкурку от картошки Барсик, продолжая орать, пытался отнять у меня. Шкурка была довольно мясистая. Барсик заурчал, хрустя сырым картофелем. Насыщался он долго, минут двадцать. За день наголодался. Наконец целую миску уже резаной картошки я залил водой и до времени отставил в сторону.
Обтерев о полотенце влажные руки, я надорвал конверт. Что же нам пишут военнослужащие краснознаменной и орденоносной?..
Привет, чув! Недавно были на стрельбах, фото прилагается. Хотел и мишени послать, но не лезут. Чуть не забыл сказать, что день начался клево. Гармонист на физзарядке играл Чатанагу-чучу. Конечно, не Глен Миллер, но все-таки. Оценил?
Может, сможешь в выходные приехать? Привез бы, чувачок, пивка литра три и деньжонок? А?
Но лучше не напрягайся в эту сторону. Лучше почаще пиши. Мне твои письма нужны. Без них мне тут вообще труба.
Да, возможно, сам скоро буду в Москве. И, может быть, раньше этого письма.
Егор. Армия.
Я встал и, продолжая по инерции улыбаться пошел к деду. В плане на день у меня всегда была строчка: пункт 9. Поговорить с дедом (10 минут).
– Ну, как, Иван Леонтьевич, потеплей стало?
– Что вы, Володя, теперь совсем хорошо. Тепло.
– Вот у вас радио весь день орет (гад я, мог бы помягче сказать). А когда зарядку передают, вы зарядку делаете?
– Немного. Что могу, делаю.
Я представил, как дед делает зарядку под Чатанугу. Смешно. Он ведь еле ходит. Вообще в такой дряхлой и болезненной старости есть свои очень смешные стороны.
– Ну ладно, дедушка, пойду, еще дела есть. (Не выдержал, гад, даже десяти минут. Оправдал себя тем, что слишком крепко на дедовой половине настоялся запах мочи.)
Пошуровал в печке и подумал: почему предложить горячей картошки деду даже в голову никогда не приходило? Так он же ел недоступные нам деликатесы – творожные сырки и сосиски. Они лежали на полочке в холодных сенях. Несытым своим оком иногда я на них поглядывал и спартански проходил мимо. Вот и сейчас, мужественно пройдя мимо, зашел в нашу комнату и наконец-то завалился на диван. Я снова задрал ноги на бок печки. Теперь этот бок был теплый и хорошо снимал усталость. Вполне довольный Барсик (хотя кто знает, что нужно здоровенному рыжему коту для полного счастья?) сидел, еле умещаясь, на подоконнике и громко мурчал.
Однажды приказав себе никогда умственно не опускаться, я и сегодня заставил себя, уже полусонного, полистать «Дневники» братьев Эдмона и Жюля де Гонкур. Плавая уже в легкой дреме, я с радостью услышал голос откуда-то оттуда: «Ой, как у вас хорошо натоплено!» Это вернулась с работы Ната.
Я не встал, а вскочил, чтобы покормить ее. Немного не доев, она заснула, сидя. Это вообще было ее свойство мгновенно засыпать без долгих вздохов и мук совести.
Слышно было, что заснул и дед. Я встал, чтобы выключить вечно орущее у деда радио. Потом перенес Нату на диван.
Наконец наша избушка сначала замолчала, а потом заговорила собственным своим деревянным языком, от старости охая и поскрипывая. Иногда какой-нибудь сучок взрывался на морозе со звуком пистолетного выстрела. Времени всего полдесятого, а уже все вокруг – и люди, и собаки, и дома – объято глубокой дремой. Кот давно перестал урчать, предавшись глубокому сну и свесив с подоконника все четыре лапы. Глухо, как сквозь слой ваты, из-за окна послышалась тоненькая мелодия. Потом, как волна в радиоприемнике, мелодия стала уходить и ушла. Совсем недавно наступил новый год, и жаль было замолчавшей мелодии, потому что в ней было что-то сказочное, что-то, что лучше самого этого праздника, что есть только в несказанных его обещаниях. И главное – мелодия-то знакомая… Где я ее слышал? И вдруг уже не прямо под окнами, а слева, под дальним окошком мелодия вновь зазвучала. Не четко, не несомненно, но, кажется, это была мелодия «К Элизе» Бетховена. И с характерным звуком музыкальной шкатулки… Ах, я дурак! Да ведь второй такой шкатулки, наверное, во всем мире нет! Она ж дореволюционная. Это – Егор?
– Нат, проснись! Ты слышишь?
– Ну, что ты кричишь. Конечно, слышу. Просто Егор приехал из армии.
Не одеваясь, я выскочил из избы. Справа, за угол метнулась огромная тень. Я – за ней. И вот наконец главное – отлично слышу несомненный скрип снега под тяжеленными сапогами.
– Стой, злодей, стрелять буду! – крикнул я. Еще два моих прыжка, и мы обнялись. Грубо пахнет солдатская шинель…
