В доме нашлась резервная бутылка. Ее мы под ах и сладкие разговоры раздавили. Договорились завтра на семь в «Синей птице». И была эта встреча и еще несколько, пока его не унесло туда же, откуда и принесло.
Прошло немало лет с тех пор, как Акс вернулся из армии. Мы оба стали другими и все дико осложнилось. Я все еще путался в розовых соплях детства, от него уже круто несло мужиком. Его раздражали мои редкие стихи. Он говорил, что так просто жить: полгода ничего не делаешь, потом написал двенадцать строчек, и все. Оправдался.
Когда-то, в далекой юности я им немного брезговал, вряд ли такое забывается. Теперь, когда у него появились серьезные деньги, он выказывал мне все степени пренебрежения. Деньгами он хвалился, но больше сорил. Однажды при разъезде из кафе «Синяя птица» трубно прокричал: «Бляди, желающие ехать домой на такси, подходите к этому столику!» Выстроилась внушительная очередь. Все без исключения особы женского пола желали ехать на такси. Чихать им было на наше представление об их моральной чистоте. И так же, как он расчесал эту смешанную толпу по половому признаку, совсем скоро он стал расчесывать огромные массы прихожан в православных храмах: «Женщины – налево, мужчины – направо!» – слышался его зычный клик.
Как он тут оказался? Приходили в голову разные мысли.
Запах денег, которые не пахнут, что бы там ни говорили, приманчив. Однажды, после долгих уговоров я согласился по вечерам халтурить у него в мастерской. Я в это время не пил и был для него относительно привлекателен.
Все художники, которые на него батрачили, были младше меня лет на пятнадцать. В свою очередь они были старше моего сына лет на пять. То есть это было совершенно неизвестное мне поколение. И у них мне предстояло учиться. К счастью, товарищами они оказались просто замечательными. Многих, и именно тех, кого с тех пор больше никогда не видел, я нежно люблю и поныне. Других тоже люблю, но, может быть, не настолько нежно.
Не уверен, существует ли еще это помещение, где мы работали. Это был второй этаж, прямо над кухней ресторана «Яхта», на Бауманской. Нас, плакатистов, было человек семь-восемь. И как бы в отдельной квартире жили два станковиста. Как бы – потому что их комнатка была самой дальней, но все в той же кишке. Они, что называется, чувствовали себя по сравнению с нами белой костью. И в наши бесконечные дискуссии не ввязывались. Они как бы что-то такое знали об искусстве жить, нам недоступное. А все, отчего нас трясло, им было по барабану. Как-то они застряли в мастерской, и мы шли в метро втроем очень поздно.
– Предлагают должность главного художника в музее Ленина, – сказал один другому. – Это уже уровень номенклатурный. Шмотки и продукты – в спецраспределителях. Медобслуживание – тоже спец. Закрытая поликлиника. Я почему тебе рассказываю, не похвалиться. Решение почти готово – должность принять. Последнее слово твое, мы ведь с тобой вместе с первого курса.
– Что ж я-то могу сказать? Вспомни, Саша, о чем мы мечтали на первом курсе? Красиво жить не запретишь, сладко кушать, мягко спать, – в его язвительности звучало не то пренебрежение, не то плохо завуалированная зависть.
– Да пойми ты, дубина, это ж не мне одному предлагают. Вся семья будет в полном порядке. И я, и жена, и дети. Всем нам спецснабжение, спецобразование, а в итоге – здоровье. Могу ли я отказаться, зная, что отказываю в этом не только себе, но и детям?
– Не знаю, что ты решишь, но четко знаю, что я здесь ни при чем.
– Ну, хочешь я всех их пошлю? Хочешь? Хочешь я… тебя порекомендую на эту должность?
– Нет, брат, уволь, – почти твердо ответил другой, но голос как будто чуть дрогнул. Или мне показалось? Поезда метро унесли нас в разные стороны.
А дискуссии, от которых тошнило двух наших станковистов, – это было едва ли не самое интересное в нашей работе. Потому что так или иначе, кто больше, кто меньше, все мы хотели срастить исторически порванное. Россию дореволюционную и нынешнюю. Для этого прежде всего надо было узнать ту, прежнюю Россию. И оказалось, что узнать и понять ее, без того, чтобы узнать и понять Православие, – невозможно. Роль революционных демократов – всех Белинских и Чернышевских – известна, а вот о роли Православия известно было только как о собрании мракобесов.
И здесь обрисовывается не совсем ясная доселе роль Акса, который всему этому почти безмозглому движению давал импульсы (назовем так его пинки и зуботычины всякому из нас), его никем не считанные, но немалые расходы. Как-то раз он признался мне: «Ты думаешь, что здесь мастерская, а я вижу другое – небольшой и нигде незаявленный мужской монастырек. Потому и твержу все время художникам: не пристращайтесь к этому делу Возможно, скоро мы займемся совсем другим…»
Без сомнения, портретисты зря заносились перед нами. Потому что их хлеб и то, что на него кладут, мы им зарабатывали. Но как ни крути, все канцерогенные запахи кухни, которые сквозь щелястые полы атаковали не только наши ноздри, но и картоны, над которыми мы работали, мы равно с ними вдыхали.
