Божья коровка вползла на страницу, как раз там, где было написано: «Русь, куда несешься ты?» Она была необычно крупная, с торчащим из-под закрытых красных лакированных четверть-сфер хвостиком. Такие крылышки из черного газа.
«Вставай, вставай, дружок! С постели на горшок! Вставай, вставай! Порточки надевай!» – запел горнист подъем.
Коровка подняла красно-конопатые капотики.
– Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба – черного и белого, только не горелого, – я взмахнул книгой. Божья коровка отвесно, как вертолет, пошла вверх.
– Русь, куда ж несешься ты? – заорал я ей вслед.
Не спеша вышел я из-за эстрады и, обогнув ее, потрусил к воротам. Издали донесся тяжелый топот. Впереди всех бежал с красным лицом старший пионервожатый Юлик, сразу за ним – Владик и Мишка из нашего отряда, вслед за ребятами, как-то по-особенному выворачивая ноги, неслась целая стая девчонок. Они быстро догнали меня, и мы побежали рядом. Вынесясь из ворот на берег реки, мы погнали по тропинке влево – к купальне. К этому времени я уже научился прыгать с мостков вниз головой. Ребята, кто рыбкой, кто солдатиком тоже попрыгали в воду и, страшно бурля пахнущей водорослями и рыбой водой, поплыли вниз по течению…
Я перешел в одиннадцатый класс, и это было мое последнее лето в пионерлагере. Неизвестно почему, мы с приятелем приглянулись лагерному радисту и получили приглашение поработать в радиорубке. Мой новый друг – Сашок не значился ни в каком отряде. Дело в том, что его мама работала врачихой во «Второй Рузе» – пионерлагере для малышей, а он свободно числился при ней, не охваченный никакой отрядной обязаловкой. Он жил с мамой не как пионер или комсомолец, а просто как сын. Может быть, положением мамы Сашка и объяснялась неожиданная симпатия радиста? Не знаю, я тогда об этом не думал. Условия работы в рубке для нас с Сашком были просто потрясающие: правда, мы на все вечера вперед лишали себя танцев, потому что должны были крутить по вечерам пластинки. Зато мы освобождались от тихого часа, а уж это мечта каждого. Небольшая часть той свободы, в которой жил Сашок, перепала и мне. Нам с ним было даже разрешено неорганизованно искупнуться в тихий час. Кто в те годы бывал в пионерлагерях, тот поймет, что это невероятное послабление. Что-то фантастическое, вроде полета на Марс. Только «летать» надо было без лишнего трепа.
Разумеется, Сашок, как неорганизованно отдыхающий, мог купаться в любое время, а послабление было только для меня, но я в простоте душевной не видел между нами никакой разницы. А она была.
Радиорубка! Как сейчас вдыхаю твой прокаленный полдневным жаром воздух; вижу железные, выкрашенные темно-серой краской сундуки магнитофона, приемника и пульта внутрилагерной АТС. Здесь же, на столике, – коротышка-микрофон для передачи объявлений. Радист показал, как врубать трансляцию и пользоваться микрофоном.
– Вот здесь пластинки с пионерскими сигналами. Когда Юлик в отъезде (а надо сказать, что Юлик был просто потрясающим горнистом), будете крутить их. Эти пластинки – для танцев. Теперь АТС. Услышал зуммер – вот эта лампочка загорелась – снял трубку – говоришь: коммутатор слушает – ага! директор лагеря вызывает шеф-повара – взял вот этот штекер – воткнул в гнездо «Столовая» – обеспечил связь – молодец – возьми с полки пирожок. Понятно?
– А это что за надпись? – показав на ящик приемника, спросил я.
– Враг подслушивает? Это так, для большей таинственности, – с умным видом сказал он. Поняв, что он острит, я слегка улыбнулся. – А если серьезно – приборы эти армейские, а в армии такое предупреждение нелишне. – Вот еще что, – вспомнил радист. – Звать меня Вадим, разрешаю обращаться на «ты», но не особенно наглеть. А теперь – вольна! Инструктаж закончен.
Так повелось, что, искупавшись в тихий час, мы с Сашком слушали «Голос Америки». Вадим полностью положился на нас и, закрутив любовь с вожатой из лагеря «Мосэнерго» (это на противоположном, высоком берегу), в рубку почти не заглядывал. И вот – оцени кто сможет! – в то время как вся несчастная пионерия потела и маялась в своих кроватках – отдай два часа положенному как наказание сну, – мы в радиорубке, довольно нахально расположившись с пепельницей и сигаретами, открыто, не таясь курили наш «Дукат». Эти сигареты, надо сказать, лучшие сигареты моего отрочества и юности, – были контрабандно провезены мной в футляре от аккордеона в огромном количестве. Итак, мы с наслаждением покуривали себе, не спеша по-слушивая музычку, которую удавалось на то время поймать на коротких волнах.
– Осторожно! – говорил я время от времени, подняв в воздух серьезный палец.
– Враг подсвушивает! – подхватывал Сашок, не выговаривавший букву «л». Так мы с ним веселились.
Вечером нам предстояло впервые крутить танцы. Разобрав пластинки, я понял, что с джазом здесь не густо.
