«Куда? Куда? Куда вы удалились, – запел Лемешев, – весны моей златые дни?..» Страдающий голос певца был почти моим собственным голосом…Что день грядущий мне готовит?.. Да, все у меня в прошлом – и весна, и златые дни, а в грядущем одна черная неизвестность…Его мой взор напрасно ловит. В глубокой мгле таится он… По какой-то непонятной связи я вспомнил, как год назад крупно подрался с очкариком из шестнадцатого подъезда. Он был всего на год старше, но я понадеялся, что, во-первых, он – очкарик, а во-вторых, на скрипке пилит. Скрипач, скрипка – это все были для меня синонимы безнадежной изнеженности…Нет нужды, прав судьбы закон… Я здорово обманулся. Оказалось, он крепко сложен, и удар у него очень сильный…Паду-у ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?.. В ответ я бил часто, но в полном ослеплении и потому – бестолково. Все-таки на меня сильно давило, что он старше…Все благо. Бдения и сна приходит час определенный… Раза три-четыре он мне крепко заехал. До того крепко, что у меня из носа и глаз посыпались звезды…Благословен и день забот, благословен и тьмы приход… Я бы с удовольствием разбил ему очки, но перед дракой он их снял и, тщательно уложив в очешник, спрятал в карман. Я видел только его близорукие глаза и нос с красными вмятинами от оправы.
– Да уберите его от меня! Он дерется, как псих! – закричал очкарик после блестящей серии моих ударов.
Не сразу ребятам удалось меня остановить. Самое в таких случаях паскудное – победу не присудили никому. От обиды слезы у меня были очень близко, невероятным усилием воли я почти загнал их обратно, я им просто приказал. Я уже давно работал над собой…Куда, куда, куда вы удалились? Весны моей златые дни…
Вот именно, куда?
Я, признаюсь, с трудом заканчиваю на этом свой рассказ. Неохота мне расставаться с тобой, Ника, и с тобой, Аркаша. Тяжело расставаться с воспоминаниями о нас, таких еще свежих – четырнадцатилетних, с такими еще легкими мыслями, с не отягченными душами.
Но что прошлые огорчения? Еще больней будет расставаться навек.
Или – и там свидимся?
Что скажете?
Лермонтов, например, ничуть не сомневался:
И еще:
Для того, может быть, и существуют встречи одноклассников, чтобы наполнить до возможных краев эту чашу – чтобы все-таки, сколько можно, успеть наглядеться, пока еще узнаем друг друга…
Под вечер занесло нас с Аркашкой и Эриком во двор высотки.
Эрик был новичком в нашем шестом «Б» – достался нам по наследству от ушедших вперед семиклассников. Но – в это трудно поверить – этим ушедшим вперед когда-то, в свое время он тоже достался по наследству от… от… от пошагавших еще дальше. «Вот смелый парень, – думал я. – До какой же степени надо наплевать на все эти двойки и тройки, на грозные записи в дневнике с вызовом родителей к директору, на собственное самолюбие, наконец, – чтобы тебя посреди учебного года выдернули, как редиску из грядки, и перевели классом ниже!»
Мне это казалось смелым до дерзости. Может быть, он знал за собой какой-нибудь талант? Только такой гигантский талантище делает бессмысленным рутинный путь постепенного накопления знаний.
Эрик был первый и, надо сказать, последний третьегодник, которого я встретил в своей жизни. Совсем немного посидел он за нашими партами, партами шестого «Б», и близорукой судьбой, ничего не прозревающей дальше отметок в классном журнале, был выдернут и из наших рядов и переведен, или нет, был низринут – о ужас! – в пятый класс. Он, который уже должен бы был заканчивать восьмой!
Его шикарное заграничное имя было предметом моей зависти.
– А взрослого тебя как будут звать? – спросил я.
– Эрастом, – пробасил он.
Аркашка чему-то вдруг сперто фыркнул. Было, значит, что-то смешное в ответе Эрика, чего я не просек. Вообще в Аркашке, я замечал, очень развито ассоциативное. Может быть, ему на ум пришло что-нибудь вроде: «Ну, трогай! – сказал тут малюточка басом»… Что-то его царапнуло, какое-то несоответствие формы и содержания.
Эрик носил хорошо сформированный зачес из длинных, тяжеловатых русых волос на своей неожиданно маленькой голове.
По случаю Восьмого марта, что ли, Аркашка вырядился, как на свидание. На нем – светло-серое в елочку фасонистое пальто с вертикально прорезанными с двух боков карманами и широким хлястиком. Он впервые в этой обновке, и мне трудно скрыть, что меня это уедает. От такого пальтеца и я, сын закройщика, не отказался бы. Дураку ясно, что готовая одежда красивей, чем пошитая, и тут папа зря спорит. Когда он шьет мне, хоть оборись доказывая, не станет он делать боковые карманы вертикальными.
