За ночь они много о чём успели переговорить. Семён пытался вернуть прежние чувства, забыть её сегодняшнюю болтливость, но ведь она – женщина, и как ей не думать и не переживать о том, что для неё оставалось тайной и что давно надо бы рассказать самому, а не дожидаться наводящих вопросов и крайнего срока. Что-то всё-таки удалось поменять в себе, вернуть обычное отношение и без слов понять это, когда на рассвете Людмила неудержимо расплакалась. Он не успокаивал, ничего не говорил, лишь обнял, прижал к себе и ждал, когда она выплачется.
Поднялись они задолго до отправления. Попили кофе, Семён выгреб остатки еды из холодильника, отключил его, отдал пакет Людмиле, потом перекрыл воду в стояках, вырубил электричество, закрыл окна, сказал, собравшись уходить:
– Присядем на дорожку!
У остановки автобуса Людмила объявила:
– Я провожу тебя!
– Как ты себе представляешь проводы? Пришёл я в военкомат и сразу отбыл? Так, что ли? Нет, всё не так. Сначала помаринуют, потом медкомиссию надо будет пройти, и только часа через два-три построят перед отправлением. Так что, Люда, езжай на работу. Твой автобус идёт… Давай поцелуемся!
Он обнял её, припал к тёплым губам, и опять она потекла слезами. Попытался успокоить:
– Перестань, всё хорошо будет… – И чуть ли не подтолкнул к двери, подхватил под локоть и почувствовал, как она дрожит; уехала, и сразу он стал одиноким-одиноким, и мысли только о том, что ждало впереди.
До военкомата он добрался на маршрутке, где к этому часу собралось изрядно народу, и почти у дверей чуть ли не столкнулся с отцом.
– О, привет, Иван Семёнович! Ты уже здесь?!
– А я уж звонить тебе хотел…
Они обнялись, а отец потянул за собой к выходу со двора:
– Давно тебя ждём! Я ведь с матерью приехал. Пойдём, поговори с ней! Она почти ходить не может – радикулит перекосил, еле до машины довёл.
– Ну, вы даёте огня!
Они вышли за ограду, а за ней машины в ряд к бордюру приткнулись, и мама из знакомой легковушки машет. Семён распахнул дверцу, обнял свою родимую, а она сразу слезами зашлась; отец закурил.
– Как же так, сынок, получилось, что покидаешь нас? По своей воле или как?
– Мам, разве не слышала о мобилизации? Ничего не поделаешь. Не я один.
– Это что же – война пришла, а мы живём и знать ничего не знаем. Где-то что-то происходит, нас не касается, думали, что всегда так будет.
– Ну вот коснулось. И ничего изменить нельзя: закон есть закон.
– Как же жалко тебя. Ты ведь у меня один теперь, вся надежда на тебя была, когда Андрея не стало, а теперь и тебя забирают!
– Мам, да вернусь я, никуда не денусь. Поменьше обо мне убивайся. Я ведь не пацан какой… – Он ещё что-то говорил, а она, похоже, не слышала – утирала платочком слёзы и беззвучно рыдала.
Семён посмотрел на отца:
– Пап, мне пора, надо доложить о прибытии. Успокой Лексевну.
Отец встрепенулся, подошёл к машине, тронул жену за плечо, попросил:
– Ну, хватит, Вера! Хватит! Он не один такой. Во все времена так было.
– Мам, пап, спасибо большое, что приехали, теперь и на душе будет легко, всегда буду вас вспоминать. Давайте обнимемся, и пойду, а вы не ждите – можно и полдня прождать отправления. Пап, садись за руль!
Семён обнял отца, подошёл к матери, поцеловал её, несильно прижал к себе, вздохнул и словно попросил извинения:
– Пора! – и поправил рюкзак, круто развернулся и стал пробираться ко входу в военкомат. Уже на ступеньках оглянулся и увидел отца, махавшего вслед, приостановился, махнул ему в ответ и торопливо раскрыл дверь, словно спешил сократить расставание.
Доложил дежурному о прибытии, тот проверил повестку, сотрудница военкомата оформила документы, сделала отметку в журнале и указала на боковую дверь:
– Проходите на медкомиссию!
Именно её, этой комиссии он боялся более всего, и боязнь эта пришла, когда получил повестку, поэтому изводил себя мыслью: «Всех взбаламутил, а вдруг завернут, как дефектного. Кто-то, может, и порадовался бы этому, но мне такая лафа ни к чему!» Но делать нечего – прошёл в коридор, встал очередь. Мужики все суровые, молчаливые, лишь двое, видимо знакомые, вспоминали недавнюю поездку на охоту, сколько они уток настреляли и как потом славно погужевались, завалившись к молодухам, и как потом еле унесли ноги от местных мужиков. «Молодцы, ребята! – подумал Семён. – Впереди у вас славная охота. Вся стрельба впереди!»
В какой-то момент он вспомнил о родителях, и стало нестерпимо жалко обоих. Поставил себя на их место и не сумел представить, как бы сам отнёсся к мобилизации единственного сына. Уж лучше не думать об этом, а положиться на волю божию, везение и собственную осмотрительность.
Главное, кого он опасался из врачей, – это хирург и невропатолог. Терапевта он прошёл легко, а эти вполне могут придраться к раненой ноге, начнутся выяснения: когда, при каких обстоятельствах была проведена операция, как проходила реабилитация. На его счастье, невропатолога не оказалось, а на вопрос хирурга, сидящего за столом: «Были переломы?» скороговоркой ответил: «Нет, не было…»
– У вас вот отмечено, что вы участник СВО. Давно вернулись? И по какой причине?
