Итак, Эдит отыскала товарный вагон и забралась в него, пока железнодорожники занимались заедавшими и смерзшимися на холоде металлическими деталями. В такую погоду почва буквально каменеет: снег слишком легкий, чтобы сглаживать ребра и кромки, выемки и отверстия, застывшие в своем последнем состоянии. Но в горах земля вместе со всеми ископаемыми торжественно погребена под ближайшим возвышением, холмом или курганом. В Бьюте старушка улеглась на спину и сложила руки на груди; изо рта еле поднимался пар дыхания. Когда она прибыла в Уэнатчи, призрак дыхания уже исчез, экзорцизм завершился. Сильви рассказывала, что они с Эдит вместе собирали ягоды летом, а когда‑то обе работали на консервной фабрике. Той зимой их общая подруга получила в свое распоряжение дом кузины в Бьюте. Старушка сидела там у печи и сосала пальцы (за лето на них образовывались несмываемые сладкие пятна) и с утомительным многословием вещала о былых днях. «Никогда не знаешь, когда видишь кого‑то в последний раз», – сказала Сильви. Когда она вспоминала, что мы находимся рядом и что мы еще дети, она иногда пыталась добавить в свои рассказы полезные мысли.
С некоей Альмой Сильви однажды в воскресенье сидела на штабеле сосновых досок на лесопилке на окраине Орофино в ожидании восхода солнца, раз за разом наблюдая, как птицы внезапно поднимаются над лесом под лай собак. Альма утверждала, что все дело в ветре. Ветер был неумолим, как охотник, и каждый раз менялся. По ночам он отступал в гору, где бродят и плодятся разные твари, а перед началом дня спускался вновь, чуя запах крови.
– Вот что пугает птиц, – заверяла нас Сильви, потому что они с Альмой еще не видели восхода солнца, а птицы уже просыпались и предупреждали о нем как могли.
В сотне метров от путей находился мотель для дальнобойщиков. Его окна были ярко освещены, и оттуда слабо доносилась музыка. А дальше по дороге посреди вспаханных под пар пустых полей стояла тюрьма штата, где у Сильвии и Альмы сидела общая подруга, которую им в тот момент хотелось повидать, хотя она имела привычку распускать длинные волосы так, чтобы они скрывали ее лицо, и рыдать от злости.
Но когда наступал рассвет, когда лес переставал чернеть, а небо утрачивало холодность и высоту, было здорово дремать, вдыхая аромат досок. К ним пришла кошка и забралась на колени Сильви. Альма принесла хот-догов из кафе. Женщины по кругу пели «Ирэн» снова и снова, словно для себя. «Когда путешествуешь, воскресенье – лучший день», – всегда говорила Сильви.
Сильви переехала вниз, в бабушкину спальню. Эта комната находилась рядом с кухней, на три ступеньки ниже уровня остального первого этажа в той стороне дома. В спальне были двойные стеклянные двери, выходящие в увитую виноградом беседку, пристроенную к дому, и далее в сад. Комната была не очень светлой, но летом она наполнялась запахами трав, земли, цветов и фруктов и жужжанием пчел.
Обстановка отличалась простотой: платяной шкаф рядом с двойной дверью и комод под окном, сделанные дедушкой, судя по тому, что передние ножки шкафа и ножки с левой стороны сундука были немного длиннее задних и правых ножек, чтобы компенсировать неровность пола. Еще там стояла кровать – две ее ножки покоились на деревянных клиньях-подпорках. Все три предмета мебели были выкрашены светло-кремовой краской и оставались бы совершенно непримечательными, если бы в свое время дедушка их не расписал. На дверцах шкафа, похоже, была изображена сцена охоты: всадники в тюрбанах на склоне горы. На изголовье кровати красовался павлин с куриным телом и пышным изумрудным хвостом. На сундуке дед изобразил венок или гирлянду в руках двух парящих в небесах херувимов в развевающихся одеждах. Изначально картинки были задуманы и нарисованы лучше, но с годами белая краска поглотила их, подступив почти к самой поверхности. Мне они всегда напоминали призрачные изображения там, где их никогда не было: на мраморе, в голубой сетке вен на моих запястьях, в перламутровых поверхностях морских раковин.
В нижнем ящике комода бабушка держала свои сокровища: сувениры, мотки шпагата, рождественские свечи, непарные носки. Мы с Люсиль часто копались в этом ящике. Его разнообразное содержимое было так аккуратно разложено, что в наших глазах это придавало значимость коллекции в целом. Мы замечали, например, что все носки на вид неношеные. Еще там была рюмка с двумя латунными пуговицами в ней, и это казалось само собой разумеющимся. Там были выцветший восковой ангелочек, от которого пахло душистым перцем, и черная бархатная подушечка в форме сердца, лежавшая в коробочке с именем ювелира из Сан-Франциско. Там была обувная коробка, полная фотографий с прилепленными на обороте уголков кусочками черной ворсистой бумаги. Снимки явно вынули из фотоальбома как особенно важные. Или наоборот – совершенно неважные. На них совсем не было знакомых людей или мест. Многие карточки изображали официально одетых джентльменов, позирующих перед украшенной розами беседкой.
