В той же коробке мы нашли вторую страницу какой‑то брошюры. Видимо, она имела великое и очевидное значение. Гладкий и плотный, как журнальная страница, листок был сложен втрое, как письмо. В верхней части страницы было напечатано: «Десятки миллионов в одной только провинции Хэнань». Потом шла серия фотографий. Одна запечатлела босоногого мальчика, который стоял под ярким солнцем и щурился в камеру. На другой босой мужчина сидел на корточках возле стены, скрыв лицо в тени широкой шляпы. На третьей молодая женщина кормила ребенка из чашки. На четвертой, прикрывая глаза от солнца, стояли в ряд три старухи. Пятая фотография изображала прищуренную девочку и тощую свинью. Свинья в камеру не смотрела. В нижней части страницы значилось курсивом: «Я сделаю вас ловцами человеков». Этот документ, к моему полному удовлетворению, объяснил отъезд тети Молли. Даже сейчас я часто представляю себе, как она склоняется над низеньким бортом утлой лодчонки и забрасывает невод в пенистые волны где‑то в верхних слоях атмосферы. Невод незаметно, как ветер в траве, прочесывает вращающийся мир, а когда тетя Молли начинает его вытаскивать, он приносит причудливую мешанину вознесшихся официально одетых джентльменов, тощих свиней, старушек и непарных носков, способную поразить земной мир. И тетя Молли с легкостью тянет этот невод, пока весь груз не оказывается в одной куче у самой поверхности. И тогда последним рывком неизмеримой силы Молли запросто вываливает на дно лодки свой улов, хватающий ртом воздух и пораженный, сияющий всеми цветами радуги в редком свете.
Такой невод, такой улов положили бы конец всем аномалиям. Если невод мог полностью очистить дно мира иного, то он же мог, наконец, очистить и черное дно Фингербоуна. Можно было представить, как оттуда поднимается огромная армия людей, приходивших к озеру со времен палеолита и неолита, – собирателей, охотников, заблудившихся детей той и всех последующих эпох вплоть до нынешних времен, включая знахарку в длинных белых одеяниях, которая отгребла на четверть мили от берега, а потом попыталась вернуться обратно пешком перед самым рассветом; фермера, который как‑то весной поспорил на пять долларов, что лед еще достаточно крепкий и озеро можно пересечь верхом. Добавим к этому пловцов, любителей кататься на лодках и каноэ, и в такой толпе моя мать совершенно не будет выделяться. Люди отыщут оторвавшиеся пуговицы, оброненные очки, пропавших соседей и родню, пока последствия времени, ошибок и несчастных случаев не будут устранены и пока мир снова не станет понятным и цельным. Сильви уверяла, что на самом деле Молли отправилась работать бухгалтером в больницу при миссии. Наверное, только наблюдая за тем, как чайки носятся маленькими искорками среди облаков, проливающихся дождем над озером, я и могла себе представить, что подобное предприятие могло увенчаться успехом. Или глядя, как комары взлетают над травой, или как на ветру блестит опавший лист. В такие моменты вознесение казалось законом природы. Добавить к нему еще и закон завершения – все должно в конце концов проясниться, – и всеобщее спасение вроде того, каким, в моем представлении, занималась тетя Молли, было бы неизбежно. Ибо зачем наши мысли обращаются к определенному жесту, взмаху рукава, конкретному углу комнаты в обычный день, даже когда мы спим или когда мы уже такие старые, что наши мысли более не направлены на иные дела? Для чего нужны все эти обрывки, если в конце концов они не будут сшиты воедино?
Мне вполне хватало Сильви, тем удивительнее было вдруг обнаружить, что Люсиль начала посматривать на других людей спокойным и приземленным взглядом, полным решимости, с каким смотрела бы из медленно тонущей лодки на не слишком далекий берег. Она оборвала все блестки с носков синих полубархатных балетных туфелек, которые Сильви купила нам для школы на вторую весну после своего приезда. Хотя грязь на дорогах все еще стояла по щиколотку и сверкала, как желе, по обе стороны от колеи, оставленной шинами, мне новые туфли очень даже нравились. Щекотку воды, просачивающейся через швы, было приятно ощущать в весенний день, когда, несмотря на яркое солнце, от малейшего ветерка волоски на руках вставали дыбом.
Если в такие дни разворошить землю палкой, то можно было увидеть скопления льдинок, тонких, как иголки, и чистых, как родниковая вода. Эти нежные конструкции выдерживали наш вес до тех пор, пока отступление зимы не становилось всеобщим. Тогда хрупкие иголочки ломались. Вскоре мы проваливались на каждом шагу. Но к тому времени от подошв туфель уже почти ничего не осталось. Сильви никогда не покупала качественные вещи, но не из скупости (хотя, поскольку деньги были наши, она тратила их робко, даже скрытно), а потому, что покупки по десять центов за полдюжины вполне соответствовали ее чувству прекрасного. Люсиль скрежетала зубами всякий раз, когда Сильви отправлялась за покупками.
