Я скрежетала зубами вместе с сестрой, поскольку, по мере изменений, происходивших с Люсиль, я обнаружила выгоду в том, чтобы подстраивать свою точку зрения под нее. Она придерживалась общих убеждений. Еще не наступившее время – само по себе аномалия – было для нее жестокой реальностью. Сестра воспринимала его как суровый ветер, дующий прямо в лицо. Если бы она сама создавала мир, каждое дерево в нем было бы согнуто, каждый камень выветрен, каждая ветка ободрана догола этим постоянным встречным ветром. Люсиль во всем видела угрозу ненавистных изменений. Она мечтала о шерстяных перчатках, коричневых ботинках-оксфордах, красных галошах. Манжеты у нас постоянно трепались, блестки отваливались, атласную ткань невозможно было очистить. Ни одной из маленьких элегантных вещиц, которые приносила в дом Сильви, не было суждено отслужить свой срок. Сильви, напротив, обитала в вечном настоящем. Для нее вещи, пришедшие в негодность, неизменно оказывались новым сюрпризом, огорчением, о котором не стоило долго думать. Пусть всего неделя, а то и один день использования безвозвратно калечили бархатные банты и пластиковые ремешки, пульверизаторы и позолоченные туалетные принадлежности, разукрашенные нейлоновые перчатки и отделанные мохером носочки, Сильви всегда приносила нам новые сокровища.
Следующее лето выдалось самым настоящим. Весной я уже начала ощущать привязанность Люсиль к иному миру. С наступлением осени разгорелась напряженная и страстная борьба сестры за то, чтобы приспособиться к этому времени года. Месяцы же, прошедшие между весной и осенью, определенно были последним и, наверное, первым настоящим летом в моей жизни.
Оно тянулось очень долго. Мы с Люсиль перестали ходить в школу в конце марта, как только погода стала достаточно мягкой, чтобы прогуливать уроки. Из уважения к Сильви мы каждое утро надевали форму и шли квартал в сторону школы. Там, где железнодорожные пути пересекали дорогу, мы сворачивали вдоль путей, которые вели к озеру и мосту. Бродяги построили себе лачугу на берегу в тени моста. Бабушка, стремясь приучить нас к осторожности, пугала, что ребенок, подошедший слишком близко к паровозу, неминуемо будет насмерть ошпарен неожиданным выбросом пара и что бродяги нередко хватают детей и, закутав в свои плащи, утаскивают прочь. Поэтому мы просто издали смотрели на бродяг, которые почти не обращали на нас внимания.
Мы с сестрой – в клетчатых платьях, синтетических свитерах и полубархатных туфлях – и бродяги, кутающиеся в короткие плащи почти без воротников и с застегнутыми лацканами, со стороны, наверное, напоминали пассажиров потерпевшего крушение круизного судна. Казалось, будто только мы и они спаслись после гибели какого‑нибудь сверкающего поезда или воздушного лайнера. Мы с Люсиль могли бы быть парой девочек из многодетной семьи, ехавшей навестить бабушку в Лапвай. А бродяги могли бы оказаться управленцами, совершающими поездку по своим округам, или членами танцевального коллектива. Тогда становилось понятно, почему недобрым утром мы все в потрепанной и неуместной одежде молча смотрим на воду. Я же тем временем думала, не сказать ли бродягам, что наш дедушка все еще покоится в поезде, упавшем на дно озера задолго до нашего рождения. Наверное, мы все ждали воскрешения. Наверное, надеялись, что поезд выскочит из воды, начиная со служебного вагона, словно в фильме, прокрученном задом наперед, а потом продолжит путь по мосту. Пассажиры прибудут к месту назначения здоровее, чем при отправлении, привыкшие к глубине, безмятежные благодаря возвращению к свету, и сойдут на перрон в Фингербоуне со спокойствием, заставляющим умолкнуть ошарашенных друзей. Допустим, воскрешение окажется достаточно общим, и тогда среди них будут бабушка и Хелен, моя мама. Допустим, Хелен холодными руками отведет волосы нам с шеи и угостит клубникой из сумки. Допустим, бабушка коснется наших лбов губами с тонкими усиками, и все наши родичи вместе пойдут по дороге к нашему дому, включая моего дедушку, моложавого, чуть в стороне и не участвующего в разговоре, словно тяжелое воспоминание или призрак. И тогда мы с Люсиль могли бы убежать в лес, оставив их говорить о былых временах, делать бутерброды на обед и показывать друг другу фотографии.
