Однажды вечером в то лето мы вошли на кухню, а Сильви сидела в лунном свете, дожидаясь нас. Стол был уже накрыт, и мы чуяли запах поджаренного бекона. Сильви подошла к плите и начала разбивать яйца о бортик сковородки и с шипением выливать их в растопленный жир. Я понимала, что означает молчание тети, и Люсиль тоже. Оно означало, что в такой спокойный, такой сияющий вечер, полный гудения и трепета насекомых, звона цепей и лая соседских собак, в такой безграничный и прекрасный вечер мы ощутим близость к своим более тонким чувствам. Как, например, если двое лежат неподвижно в темной комнате, каждый из них всегда знает, спит ли другой.
Мы сидели и слушали шорох ножа, пока Сильви намазывала масло на хлеб и делала бутерброд, мягко и размеренно постукивая пятками по ножкам стульев и глядя через покоробившиеся и пошедшие пузырями оконные стекла на блистательную темноту. Потом Люсиль начала яростно чесать руки и колени.
– Похоже, задела за что‑то, – сказала она, встала и дернула за цепочку лампы.
Окно почернело, а захламленная кухня, казалось, вдруг возникла из ниоткуда, столь же далекая от происходившего ранее, как наш мир далек от первозданной тьмы. Мы увидели, что едим из тарелок, которые вкладывают в коробки с моющим средством, а пьем из креманок. (Сильви сложила фарфор своей матери в коробки и задвинула в угол возле печи – как она говорила, на тот случай, если все же пригодится.) Люсиль заставила нас вздрогнуть, так внезапно залив помещение светом и выставив напоказ груды кастрюль и тарелок, сорвавшиеся с петель дверцы буфета, подпертые коробками с фарфором. Столы, стулья и шкафчики из года в год слой за слоем покрывали белой краской, но теперь последний слой пожелтел и приобрел цвет свернувшегося молока. Повсюду краска потрескалась и начала облезать. По стене и потолку над печью огромной тенью поднималась копоть, а на печной трубе и верхних поверхностях буфетов лежал толстый слой пыли. Самым удручающим зрелищем, пожалуй, была занавеска с той стороны стола, где сидела Люсиль. Ткань наполовину сгорела, когда слишком близко к ней поставили праздничный торт. Сильви сбила пламя старым номером журнала по домоводству, но занавеску так и не поменяла. Это случилось на мой день рождения, и торт был одним из праздничных подарков наряду с розовым синтетическим кардиганом с россыпью искусственных жемчужин на кокетке и керамическим кенгуру с засушенной веточкой водорослей в сумке. Сильви осталась очень довольна праздником, и, наверное, занавеска напоминала ей о нем.
При ярком свете нам всем стало тревожно и неловко. Люсиль снова дернула за цепочку с такой силой, что колокольчик на конце подскочил и звякнул о потолок, и потом мы неловко сидели в еще более густой темноте. Люсиль начала качать ногами.
– А где твой муж, Сильви?
Последовало молчание чуть более долгое, чем нужно, чтобы пожать плечами.
– Вряд ли он знает, где я.
– И долго ты была замужем?
Вопрос, похоже, слегка озадачил Сильви.
– Так я и сейчас замужем, Люсиль.
– Тогда где твой муж? Он моряк? Или сидит в тюрьме?
– Ты придаешь этому столько таинственности, – рассмеялась Сильви.
– Значит, не в тюрьме.
– Мы уже довольно давно не виделись.
Люсиль шумно вздохнула и снова начала болтать ногами.
– Думаю, у тебя никогда и не было мужа.
– Думай как хочешь, Люсиль, – спокойно ответила Сильви.
К тому времени сверчки в кладовке снова запели, окно засияло, обшарпанный стол и сваленная на нем в беспорядке посуда купались в холодном ультрамариновом свете, словно сваленные в кучу повседневные вещи на палубе затонувшего корабля. Люсиль снова вздохнула и вроде бы согласилась на темноту. Сильви испытала такое же облегчение, как и я.
– Мой муж был солдатом, когда мы познакомились, – примирительным тоном сказала Сильви. – Воевал на Тихом океане. На самом деле он ремонтировал моторы и прочие вещи. Я найду фотографию…
Сначала Люсиль вообразила, что наш дядя погиб или пропал без вести на войне и Сильви тронулась умом от горя. Какое‑то время сестра прощала тете всё, пока Сильви, которой Люсиль постоянно напоминала о фотографии мужа, наконец не показала картинку с моряком, вырезанную из журнала. После этого Люсиль больше не прощала ничего. Она настояла на том, чтобы во время ужина горел свет. Она нашла три комплекта фарфоровой посуды и начала требовать мяса и овощей. Сильви давала ей деньги на покупку продуктов. Для себя тетя держала в карманах соленое печенье, которое грызла, гуляя по вечерам, оставив нас с Люсиль одних на освещенной кухне со слепым черным окном.
