Были и другие особенности в хозяйствовании Сильви, которые тревожили Люсиль. Например, комната тети оставалась в том же виде, в котором была при бабушке, но шкаф и ящики комода почти опустели, потому что Сильви хранила одежду вместе с расческой и зубным порошком в картонной коробке под кроватью. Она спала поверх покрывала, укрывшись стеганым одеялом, которое на день тоже заталкивала под кровать. Такие привычки (тетя всегда спала одетой, а поначалу и в обуви, но потом, примерно через месяц, стала класть туфли под подушку) явно указывали на бродяжничество. Они казались Люсиль неуместными и оскорбительными. Она с ужасом представляла себе, что сказали бы лощеные и ухоженные девочки из школы – которых сестра знала только по именам и которые ни при каком вероятном сочетании обстоятельств не могли бы узнать такие подробности нашей жизни, – увидев ноги нашей тети на подушке (поскольку Сильви часто спала головой вниз, борясь с бессонницей). У Люсиль была близкая подруга Розетт Браун, которую сестра одновременно боялась и обожала и чьими глазами постоянно смотрела на себя со стороны. Люсиль раздражало и ранило воображаемое неодобрение Розетт. Однажды в теплую погоду Сильви вынесла одеяло и подушку на улицу, чтобы спать на лужайке. Люсиль покраснела, глаза наполнились слезами.
– Мама Розетт Браун возит ее в Спокан на занятия балетом, – рассказывала мне сестра. – Ее мама сама шьет все костюмы. А теперь собирается возить дочку в Нейплз на уроки жонглирования жезлом.
Да, Сильви страдала от таких сравнений, но все же меня успокаивало ее стремление спать на лужайке, а время от времени – в машине, как и ее интерес ко всем газетам независимо от даты выпуска и любовь к сэндвичам со свининой и фасолью. Как мне казалось, если тетя и здесь сможет вести жизнь бродяги, ей не придется уезжать.
Люсиль же ненавидела все, что касалось бродяжничества. Однажды Сильви притащила домой газеты, которые насобирала на вокзале. За обедом она рассказала, что очень приятно побеседовала с дамой, которая ехала грузовыми поездами из Южной Дакоты в Портленд, чтобы увидеть казнь своего кузена.
Люсиль положила вилку на стол.
– Зачем ты связываешься со всякими подонками? Это же неприлично!
– Я и не связывалась, – пожала плечами Сильви. – Она даже на ужин не смогла прийти.
– Ты ее приглашала?
– Она боялась пропустить свой поезд. Когда речь идет о том, чтобы повесить человека, власти обычно не тянут.
Люсиль уронила голову на руки и промолчала.
– Других родственников у ее кузена нет, кроме отца, – продолжала Сильви. – А именно отца он и задушил… Я решила, что с ее стороны очень мило приехать на казнь. – Последовало молчание. – И я не стала бы называть ее подонком, Люсиль. Она‑то никого не задушила.
Сестра ничего не ответила. Сильви совсем ее не поняла. Тетя не могла знать, что мать Розетт Браун, услышав такое, оторвалась бы от пялец (Люсиль рассказала мне, что она вышивает кухонные полотенца в приданое для дочки) и посмотрела удивленным и сконфуженным взглядом. Как еще мог отреагировать на подобную историю разумный и солидный человек? Люсиль в тот момент была словно мостиком между Сильви и теми чопорными, но непреклонными арбитрами, которые всегда готовы судить о нашей жизни. Люсиль могла бы сказать: «Сильви не знает, что нельзя дружить с людьми, готовыми тысячу миль проехать в товарняке, лежа на спине в полуметре от земли, лишь бы увидеть казнь». Мать Розетт Браун могла бы возразить: «Незнание закона не освобождает от ответственности», а сама Розетт Браун могла бы воскликнуть: «Незнание закона – не преступление, мама!» Иногда, думаю, Люсиль пыталась заступаться за нас перед судьями и могла, наверное, сказать: «Сильви ничего плохого не хотела», или «Сильви напоминает нам маму», или «Сильви очень красивая, когда расчесывает волосы», или «Сильви – наша единственная родственница. Мы считаем, что она очень хорошо поступила, согласившись приехать». Но, даже оправдывая тетю, Люсиль наверняка знала, что такие аргументы неуместны. Она и сама относилась к Сильви с сочувствием, но без жалости или терпимости. Однажды мы с сестрой пошли на почту и в чахлом маленьком скверике в память о погибших на войне увидели Сильви. Она лежала на скамейке, скрестив руки и ноги и накрыв лицо газетой. Люсиль укрылась за сиреневым кустом.
– Что будем делать? – спросила она, побелев от досады.
– Наверное, надо ее разбудить.
– Вот ты и буди. Быстро!
После чего сорвалась с места и побежала к дому. Я подошла к скамейке и приподняла газету. Сильви улыбнулась.
– Какой приятный сюрприз, – сказала она. – А у меня тоже есть сюрприз.
Она села, сунула руку в карман плаща и вытащила шоколадный батончик.
– Ты их все еще любишь? Погляди, – Сильви расправила газету на коленях, – здесь есть статья о женщине из Оклахомы, которая потеряла руку на авиазаводе, но все равно умудряется содержать шестерых детей, давая уроки игры на фортепиано.
Мне показалось, что со стороны Сильви очень великодушно проявить интерес к этой женщине.
– А где Люсиль? – спросила меня тетя.
– Дома.
