Тем летом Люсиль еще хранила верность нам. И если мы служили ее главной проблемой, то мы же служили и ее единственным убежищем. Мы с ней были вместе всегда и везде. Иногда она просто хранила молчание, иногда говорила мне, что не стоит смотреть в землю при ходьбе (таким образом я пыталась не столько скрыть, сколько признать свой высокий рост и извиниться за него), а иногда мы пытались вспоминать маму, хотя все чаще и чаще мы не соглашались с тетей и даже ссорились по поводу того, какой была Хелен. У Люсиль мама получалась аккуратной, энергичной и благоразумной вдовой (чего я не знала наверняка, а сестра не могла доказать), погибшей в результате несчастного случая. Моя же мама вела настолько простую и ограниченную жизнь, что почти не требовала внимания. Она воспитывала нас с тихим безразличием, которое наводило меня на мысль, что она бы предпочла еще более полное одиночество: это она бросила мужа, а не ее бросили. Что же касается падения в озеро, то Люсиль утверждала, что машина была неисправна, а Хелен ехала слишком быстро и не справилась с управлением. Тогда зачем она оставила нас у бабушки вместе со всеми вещами? И почему съехала с дороги посреди луга? И почему отдала мальчишкам, которые помогли ей, не просто пару монет, а весь кошелек? Люсиль однажды обвинила меня в том, что я защищаю Сильви в ущерб собственной матери. После этого мы с сестрой какое‑то время молчали, сожалея о том, что такое сравнение вообще прозвучало. Потому что теперь мы знали – хотя уверенность в этом и не слишком воодушевляла, – что Сильви стала нашей. Наша мама мыла полы и протирала пыль, следила, чтобы носочки оставались белыми, и кормила нас витаминами. Мы и не слыхали о Фингербоуне, пока она не привезла нас сюда; ничего не знали о бабушке, пока нас не оставили дожидаться ее на веранде. Когда нам уже полагалось спать, мы с Люсиль наблюдали, как мама сидит на диване, подогнув одну ногу под себя, курит и читает газету. В какой‑то момент она всегда отрывала взгляд от страницы и смотрела в центр комнаты, иногда так пристально, что кто‑нибудь из нас вставал попить воды и попутно убедиться, что кроме нас с мамой в комнате никого больше нет. Наконец мы соскальзывали с маминых коленей, будто какой‑нибудь журнал, полный важных советов о дисциплине и сбалансированном питании. Сильви ничем не могла нас удивить. Иногда мы чувствовали, что теперь находимся вместе с Сильви в ее же сне. За все время прогулов мы, наверное, никогда не бывали там, где тетя не побывала бы до нас. Поэтому ей не требовались объяснения, которых мы и не могли дать.
Например, как‑то мы с Люсиль провели ночь в лесу. Была суббота, мы оделись попроще и взяли с собой удочки и плетеную корзину, в которую сложили печенье, бутерброды, а еще складные ножи и червей. Но не прихватили одеяла, поскольку не собирались заночевать. Мы прошли несколько миль вдоль берега до небольшого залива, где озеро было мелкое и неподвижное. В здешних водах сновало множество упитанных мелких окуней, только и ждавших, чтобы их поймали. Эти создания могли заинтересовать разве что детей, а из детей лишь мы с сестрой были готовы пройти такое расстояние, когда рыбу, хватавшую крючок с такой же жадностью, можно было найти всего в паре сотен метров от городской библиотеки. Но мы отправились к дальнему заливу, выйдя из дома с зарей. По дороге к нам присоединилась старая толстая собака с облысевшим черным брюхом и бельмом на одном глазу. Ее звали Калека, потому что щенком она прихрамывала на одну лапу, а теперь, состарившись, стала прихрамывать на все четыре. Она резво ковыляла за нами, дружелюбно блестя здоровым глазом. Я так подробно описываю ее, потому что примерно в миле от города она скрылась в лесу, словно взяв след, и больше оттуда не вышла. Она была не особенно важной собакой, и ее уход из этого мира никто не оплакивал. Но отчасти тревожное чувство, с которым мы с Люсиль вспоминали тот поход, было связано с последним взглядом на толстые ляжки Калеки и дрожащий, торчащий кверху хвост, пока собака карабкалась по камням в пыльную темноту леса.
День выдался жарким. Мы подвернули джинсы и расстегнули блузки, завязав их узлом выше талии. Иногда мы шли по узкой полоске песка, но чаще приходилось брести по пляжу, усеянному круглыми серыми камешками размером с дикое яблоко. Находя плоские камни, мы пускали «блинчики». Если попадались камни, похожие формой на яйцо, мы высоко подбрасывали их, придав вращение, а когда вода с жадным чавканьем проглатывала камни, мы говорили, что перерезали глотку черту. Местами кусты и трава доходили до самой воды, и тогда мы шли вброд, ступая по скользким камням, облепленным темным илом, похожим на пряди волос утопленника. Я упала в воду вместе с корзинкой, и пришлось поскорее съесть бутерброды, потому что они подмокли. Полдень еще не наступил, но мы собирались поджарить окуней на палочках и поискать чернику.
