Мы залезли в хижину и уснули тревожным сном, не забывая о необходимости поджимать ноги и все время помня о клещах и мухах в песке. Я проснулась в кромешной темноте и почувствовала упирающиеся в бок ветки и влагу на спине. Люсиль спала рядом, но я ничего не могла разглядеть. Вспомнив, что сестра забиралась внутрь позже меня и свернулась калачиком между мной и выходом, я протиснулась сквозь крышу и вылезла через стену в такую же кромешную темень. Луны не было. Более того, казалось, что и неба тоже нет. Кроме равномерного плеска озера и шелеста леса, лишь отдельные звуки озера, чуждые и неосязаемые, раздавались над самым ухом, будто во сне: шепот и хихиканье, осторожные шаги – тревожно целеустремленные, но необъяснимым образом не достигающие цели.
– Люсиль! – окликнула я сестру, услышав, как она тоже поднялась, окончательно развалив крышу. – Как думаешь, который час?
Мы могли только гадать. Вокруг орали койоты, совы, ястребы, гагары.
Было так темно, что звери подходили к воде в считаных метрах от нас. Мы не могли разглядеть, кто там бродит. Люсиль стала швырять в животных камни.
– Они же должны нас чуять, – ворчала она.
Некоторое время она распевала «Гнездо пересмешника»[6], потом скорчилась рядом со мной в нашей полуразрушенной крепости, но не смогла усидеть на месте, никак не соглашаясь с тем, как природа нарушает наши человеческие границы.
Люсиль вспоминала тот поход совсем иначе. Она уверяла, что я уснула, но это было не так. Я просто позволила темноте неба слиться с темнотой у меня в голове, в теле, в костях. Все, что попадается нам на глаза, – только видение, пелена, наброшенная на истинные творения нашего мира и обманывающая чувства и мозг. Человек остается наедине со снами, в которых призраки близких вырываются у нас из рук и ускользают, причем изгиб их спины или взмах полы пальто выглядит таким знакомым, что кажется, будто нет ничего более постоянного в этом мире, тогда как на самом деле нет ничего более мимолетного. Например, моя мама была ростом с мужчину и иногда сажала меня к себе на плечи, чтобы я могла хлопать ладонями по холодным листьям у нас над головами. Или моя бабушка любила мурлыкать песни себе под нос, сидя на кровати, пока мы затягивали шнурки ее больших черных ботинок. Такие подробности совершенно случайны. Кто, кроме нас, может знать такое? А раз мысли других устремлены к призракам, отличным от наших, к темноте, отличной от той, которую видим мы, зачем нам, словно выжившим после крушения, рыться в обломках среди мелкого, незаметного и бесполезного мусора, который только и остается после исчезновения близких и который обретает значимость только в результате катастрофы? Темнота – лучший растворитель. Пока было темно – хотя Люсиль продолжала расхаживать из стороны в сторону, насвистывая себе под нос, и хотя я, видимо, все‑таки ненадолго заснула (раз уж меня посетил даже образ Сильви), – мне казалось, что нет нужды ни в каких реликвиях, останках, запасах, сувенирах, дарах, памяти, мыслях или следах, если только темнота останется идеальной и постоянной.
Когда начало светать (как и говорила Сильви, нас заранее предупредил рев в лесах и гомон птиц), Люсиль пошла в сторону Фингербоуна. Она не заговорила со мной, не обернулась. Абсолютная чернота неба понемногу тускнела и бледнела, и наконец проявились с полдюжины розоватых облачков в высоком бледно-зеленом небе, залитом ржаво-красным заревом вдоль горизонта. Среди этих попугайских цветов холодным светом мерцала Венера, а земля лежала в прежнем мраке так долго, что на мгновение мне показалось, будто на этот раз она не поддастся на уговоры. Птицы нашего мира казались черными пятнами в диких тропиках.
– Похоже, светлее не становится, – заметила я.
– Станет, – ответила Люсиль.
Мы шли вдоль берега быстрее, чем шли бы при дневном свете. Спины были напряжены, в ушах гудело. Мы обе постоянно падали. Когда мы пробирались через каменный массив, вдающийся в озеро, я поскользнулась на занесенном илом подводном камне и соскользнула в воду на глубину собственного роста, ушибив колено, ребра и щеку. Люсиль вытащила меня на поверхность за волосы.
Наконец наступил обычный день. Джинсы липли к ногам, рукава порвались, волосы висели мокрыми спутанными прядями. Ногти и губы посинели. Мы потеряли удочки и корзинку, а заодно и обувь. В животе урчало от голода и чувства вины.
– Сильви нас убьет, – неуверенно пробормотала Люсиль.
Мы вскарабкались по насыпи к рельсам, оставив за собой темный след там, где ступни стряхнули с травы выпавшую поутру росу. Шпалы под ногами казались теплыми и знакомыми. Деревья в саду, кривые и ветвистые, гнулись под собственным весом, бесплодные и старые. Мы прошли по тропинке через сад к ближайшей двери дома – это была дверь, которая вела в комнату бабушки. Сильви сидела в кухне на табурете и листала старый номер журнала.
