Она улыбнулась мне через костер. Я начала надеяться, что мы с Сильви можем и остаться вместе после слушаний. Начала думать, что желание измениться уже можно считать изменением – не потому, что Сильви удалось кого‑то обмануть, а потому, что ее искреннее стремление сохранить нашу семью могло убедить остальных в правильности такого поступка. Возможно, мы с Сильви стали бы ходить в церковь в снежную погоду, надев шляпки. Мы сидели бы в последнем ряду возле дверей, и Сильви поворачивалась бы боком, чтобы вытянуть ноги. Во время проповеди она, свернув буклет в трубочку, бормотала бы «Свят, свят, свят!» и зевала в перчатку. Несомненно, она бы даже стала с похвальной регулярностью посещать родительские собрания. Тетя уже посеяла семена, чтобы по весне вокруг дома расцвели клумбы, и повесила на кухне новую желтую занавеску. В те дни она постоянно обдумывала способы показать, что наша жизнь соответствует ожиданиям других (или их предполагаемым ожиданиям), и была полна целеустремленности, которая иногда напоминала надежду.
– Я заказала индейку на День благодарения. Подумала, что можно пригласить Люсиль. И мисс Ройс тоже.
Костер к тому времени уже еле тлел. Сильви бросила в него палку, которая упала с тихим «пых!», и искры прыснули в стороны, как перышки. Краем глаза я заметила, как пугливо встрепенулись тени.
– Пора домой, – сказала я. – Холодно.
– Да, – согласилась Сильви. – Иди в дом, а я присыплю костер землей.
В слабом лунном свете и отблесках костра она пошла к сараю и взяла одну из лопат, так давно стоявших вдоль стены, что проржавели кончики лезвий. Я остановилась у дверей и смотрела, как тетя бросает землю в тлеющие угли: одна лопата – и огромное облако искр и света взметнулось в воздух. Сильви была вся залита светом, и позади нее из‑за деревьев выскакивали тени. Еще несколько лопат земли – и огоньков взлетает уже меньше, а свет вокруг тети потускнел. Еще полная лопата – и Сильви вместе с садом погасли. Я села на ступеньку у дверей тетиной комнаты. Сильви не шевелилась. Я не слышала ни шороха и гадала, долго ли она будет оставаться неподвижной. Мне показалось, что темнота способна вернуть ее в прежнее состояние, что Сильви снова исчезнет, дабы продлить мое обучение – или свое. Но потом она воткнула лопату в землю. До меня донесся скрип металла, когда штык вошел в грунт, а потом я услышала, как тетя вытирает руки о юбку – этот жест всегда означал завершение какого‑то целенаправленного действия. Она подошла к ступеньке, на которой сидела я. Поскольку луна была по другую сторону дома, я оставалась в тени. На случай, если тетя меня не заметит, я сдвинулась в сторону от края ступеньки. Ее плащ едва не коснулся меня. Я услышала, как Сильви прошла на кухню и зовет: «Рути! Рути!», а потом услышала ее шаги на лестнице и побежала в сад, где могла как следует спрятаться, если она вздумает выглянуть в окно. И зачем я побежала в сад и присела в тени, зажав ладонью рот, чтобы сдержать оглушительный звук дыхания? Я слышала, как Сильви кричит «Рути! Рути! Рути!» по всему дому, включая по пути свет в каждой комнате. Потом она снова вышла на крылечко и позвала: «Рути!» – громким, душевным, но осуждающим шепотом. Разумеется, она не могла броситься выкликать меня по садам и полям посреди ночи: тогда об этом узнает весь Фингербоун. Из горла у меня вырвался тонкий сдавленный смешок, и я была не в силах его сдержать. Сильви тоже рассмеялась.
– Иди домой, – позвала она. – Здесь тепло. Я дам тебе чего‑нибудь вкусного.
Я шаг за шагом пятилась среди деревьев, а она следовала за мной. Должно быть, она слышала мои шаги или шум дыхания, потому что, куда бы я ни пошла, тетя не отставала.
– Иди домой, там тепло.
