Мне казалось, что все происходившее было полно тишины и торжественности предвкушения преображения. Возможно, память служит основой не только для пророчества, но и для чуда. Потому что мне представляется, что мы снова и снова вспоминали это ощущение спокойствия Хелен. Кажется, ее молчание поражало нас, хотя мама всегда была молчалива. Помню, как она стояла, сложив руки на груди и рисуя что‑то в пыли носком туфельки, ожидая, пока мы покончим с мороженым. Мы с Люсиль сидели за раскалившимся на солнце зеленым металлическим столиком, липким и потрепанным непогодой, и звонкие черные мухи с радужными крылышками жадно подъедали капельки растаявшего мороженого, а потом тщательно чистили лапки о брюшко, точно умывающиеся кошки. Хелен, высокая и молчаливая, в серебристо-сером платье, стояла, не глядя на нас, а мы обе были потные, липкие, пресытившиеся и уставшие друг от друга. Я помню ее, преисполненную печали от спокойного осознания грядущего, предназначенного судьбой, и мама казалась мне почти потусторонним видением.
Но если бы она просто привезла нас домой, к высокому многоквартирному дому с этажеркой лестниц, я бы не запомнила Хелен такой. Ее эксцентричность могла бы раздражать и беспокоить нас потом, когда мы повзрослеем. Мы могли забыть ее день рождения, уговорить ее купить машину или сменить прическу. В конце концов мы бы оставили ее. С горечью и удовлетворением вместе с Люсиль смеялись бы над нашим до странности одиноким детством, в свете которого наши недостатки казались бы неизбежными, а достижения – удивительными. Потом мы звонили бы матери с чувством вины и ностальгии, а позже горько смеялись бы, что она ни о чем нас не просит и ничего не рассказывает, и время от времени надолго умолкает, и только рада положить трубку. Мы водили бы ее в ресторан и в кино на День благодарения и покупали бы ей книги на Рождество. Мы попытались бы выводить ее в общество и помочь ей найти какие‑то увлечения, но в наших руках она бы смягчалась и усыхала, становясь немощной. Мы терпели бы ее недостатки с той же выдержкой, с какой она терпела нашу заботу и терпела все прочие стороны жизни, и ее молчание приводило бы нас во все большую ярость. Мы с Люсиль часто виделись бы и почти никогда не говорили бы ни о чем другом, кроме Хелен. Для нас не было бы ничего более знакомого, чем мамино молчание и печальное, отстраненное спокойствие. Я знаю, как это было бы, потому что наблюдала, как чуждые друг другу люди становятся еще более чуждыми. Мы с сестрой смеялись бы и чувствовали себя брошенными и обиженными, не зная, что она ходила на самый берег озера, чтобы склонить голову, закрыть глаза, а потом вернуться ради нас. Она осталась бы прежней. Мы никогда не узнали бы, что ее спокойствие было не толще пленки на воде и что оно удерживало ее на поверхности столь же ненадежно, как мелкая монета держится на воде. Мы ничего не знали бы о природе и пределах маминой печали, если бы она вернулась. Но она покинула нас и разрушила семью, и печаль обрела свободу и расправила крылья, разлетелась во все стороны над холмами. И иногда мне кажется, что печаль – хищница, потому что птицы кричат на рассвете с невероятным ужасом и, как я уже говорила, есть смертельная горечь в запахе прудов и канав. Когда мы были маленькими и боялись темноты, бабушка говорила, что если мы не станем открывать глаза, то и не увидим мрака. Именно тогда я и обратила внимание на взаимосвязь между пространством внутри моего черепа и пространством вокруг меня. Я видела одну и ту же фигуру на сомкнутых веках, или на стене своей комнаты, или в деревьях за окном. Даже иллюзия границ рушится, когда разделяются семьи.
