– Мистер Беннет, – произнес он гулким басом, – меня зовут Джейкоб Абрахамс. Вы хотели со мной поговорить. Я к вашим услугам. Надеюсь, что поездка вас не утомила.
– Не утомила, благодарю вас, – сказал Дон, устраиваясь в кресле и пододвигая к себе бутылку минеральной воды и стакан. – Спасибо, что согласились на встречу. Мистер Маре, – он, не поворачивая головы, кивнул в сторону устроившегося у двери Эстебана Маре, – очень настойчиво просил меня быть с вами максимально вежливым. Я его услышал. Но вы должны понимать, мистер Абрахамс, что я все же полицейский, хотя и бывший, а среди людей нашей профессии деликатность обращения особо не распространена. Поэтому если вы вдруг решите, что я вас как-то задел или еще что, не стесняйтесь – говорите сразу. Я постараюсь исправиться.
Дон достал из сумки блокнот и авторучку.
– Приступим, если не возражаете. Мистер Абрахамс, вы были знакомы с Эдом Иглетом, не так ли? Я очень внимательно изучил все материалы, связанные с его смертью, и вашего имени в них не обнаружил. Хорошо. Полиция могла про вас и не знать, тем более, что ваши встречи, как бы это сказать поделикатнее, очень тщательно скрывались. Но вот он умирает. При очень странных обстоятельствах. И у вас не возникает ни малейшего желания связаться с полицией и рассказать о вашем знакомстве, о ваших встречах, о каких-то делах, которые вы вели вместе. Объяснить, почему ваши контакты проходили в обстановке такой секретности. Это меня очень занимает. Давайте вот с этого места и начнем.
– Мистер Беннет, я не сомневаюсь, что в вашей практике было много случаев, когда люди приходили в полицию добровольно и рассказывали о тех или иных обстоятельствах. Но наверняка не меньше было и случаев, когда не только не приходили, но и всячески уклонялись, не так ли?
– Так. Однако каждый раз, когда я находил человека, который мог придти и дать показания, но предпочел этого не делать, я всегда задавал ему тот же самый вопрос, который задал вам.
– У меня были причины, мистер Беннет. Одна из них совершенно очевидна: я – публичная фигура. Появление моего имени в материалах расследования не пошло бы мне на пользу. Надеюсь, вы позволите мне не распространяться на эту тему; просто поверьте на слово, что люди моей профессии должны появляться в новостных сюжетах только в связи с их профессиональной деятельностью. Есть и некоторые другие обстоятельства, но я не думаю, что их следует обсуждать. Да, Эстебан?
Сидевший у двери Маре пошевелился и кашлянул в знак согласия.
– Однако же, мистер Беннет, – продолжал Абрахамс, – меня бы это не остановило, если бы я мог хоть чем-то помочь расследованию. В конце концов, Эд Иглет был моим другом. Его самоубийство меня надолго вышибло из колеи. Поверьте, что если бы я мог хоть как-то прояснить то, что произошло, я бы не сомневался ни минуты: я тут же позвонил бы в Скотланд Ярд, приехал и рассказал все о наших отношениях, о наших встречах, почему все было так засекречено – мистер Беннет, для всего этого были причины, но никакого отношения к смерти Эда они не имели. Другими словами – явившись со своими показаниями, я никак не помог бы расследованию, но себе мог причинить серьезный ущерб, если бы об этом пронюхали журналисты. На одной чаше весов почти нулевая польза, на другой – очень весомые потери. Вот так.
– Интересно, мистер Абрахамс. Давайте построим наш разговор следующим образом. Вы мне расскажете про все, что вас связывало с Иглетом, с самого начала, с момента знакомства. А потом мы уточним кое-какие детали. Не возражаете?
– Нет. Мне кажется, что так будет правильно. Все началось с Герберта Келле, это мой агент…
Если, сэр, вы прибыли с вестями из дворца,
Я полагаю, вам остается одно из двух: или
Выложить их, или же хранить их при себе.
В. Шекспир. «Генрих IV», ч.2, акт 5, сцена 3
«То заведение» на Рассел Сквер называлось «Друг Рядом», и когда Дон приехал туда с вокзала, троица его помощников была уже на месте. Вид у всех троих был торжествующий.
– Я хочу есть, – заявил Дон, устраиваясь за столом. – Кто сегодня платит? Ты, Ник? Закажи мне свинину с яблочной подливкой и пинту сидра. И шоколадный торт. Больше всего на свете, ребята, я ненавижу французскую еду. А из всей французской еды, за вычетом лягушачьих лапок – они вне конкуренции, я ненавижу больше всего дорогую французскую еду, когда тебе приносят тарелку размером в пол-стола, а на ней чайная ложечка какого-то дерьма, украшенная листиком мяты, и все это стоит сорок евро.
– Ты завел себе богатых друзей? – поинтересовался Мэт.
– Друзьями я бы их не назвал, но гостеприимство проявляют. Я только что из Парижа, ребята. Наши дела приобретают международную окраску. Узнал кое-что интересное. Неожиданно. Но про это попозже. Что у вас?
– У нас тоже кое-что неожиданное, – сказал Мэт. – Если помнишь, полиция в свое время затребовала у «Инленд Секьюрити»…
