— Разбился? — спросила Таня, понизив голос. Ей стало страшно, как будто беда пришла в ее собственный дом. Она подошла к Андрею и, прижавшись к его спине, обняла за шею.
— Пока никто не знает, — Андрей повел плечами, освобождаясь от объятий. — Вертолет упал в воду, его увидел Николай Миронов. Из воды торчит только кабина.
— А как это произошло? — Таня почувствовала, что ее начинает бить мелкая дрожь.
— Трудно сказать. Кондратьев поднялся с буровой, двадцать минут был в воздухе — летел в Андреевское. Потом связь с ним оборвалась.
— Когда это случилось? — спросила Таня.
— Перед самым вечером.
— А что Цыбин?
— Как что? Предупредил все борты, трасса которых проходила рядом с кондратьевской, чтобы смотрели вниз.
— И тебя тоже?
— Нет. Я же летел с другой стороны, — Андрей встал, прошелся по кухне. — На Цыбине лица нет. Такого бледного я его никогда не видел. Сейчас они вместе со Снетковым поплыли на катере на Юринскую.
— А почему не на вертолете? — спросила Таня.
— Да ты что? — удивился Андрей. — Аэропорт давно закрыт. Летное время закончилось.
Таня представила себе картину. Посреди реки, зацепившись неизвестно чем за дно, стоит вертолет. Из воды торчит только верхушка кабины с застывшими лопастями, отвисшие концы которых тоже ушли в воду. Внутри экипаж, по всей видимости, мертвый. Может быть, кто-то из троих пытался спастись, но увечья, полученные при падении, не дали ему выползти наружу. И вот сейчас командир авиаотряда Цыбин и председатель райисполкома Снетков торопятся туда на катере. Стоят под дождем и ветром на палубе, всматриваются в мрачную речную даль и думают о том, остался кто-нибудь в вертолете живой или нет. Таня передернула плечами, ее знобило.
За то время, что Таня жила в Андреевском, здесь была только одна авиакатастрофа. Три года назад во время полета у МИ-4 лопнул вал, который приводит в движение хвостовой винт. Машина сразу вошла в штопор и рухнула на землю. Погиб бортмеханик, а командир и второй пилот выжили, правда, получив много переломов. Спасло их то, что быстро попали в больницу. Еще в воздухе они успели сообщить в диспетчерскую об аварии, за ними тут же вылетел вертолет. Если бы не передали, погибли бы наверняка — мороз был за тридцать.
Бортмеханика Черенкова хоронил весь Андреевский. Была на похоронах и Таня. У Черенкова осталось двое детей, жена не работала. Кто-то из пилотов предложил сброситься и помочь осиротевшей семье. Деньги кормильца не заменят, но на первое время хоть немного облегчат жизнь. Идею поддержали и на следующий день Ольге Черенковой вручили пять тысяч рублей.
Гибель бортмеханика Татьяна приняла так близко к сердцу, словно беда коснулась ее самой. И страх за Андрея удвоился. Он каждый день поднимается в воздух, а Татьяна переживает: вернется ли? Для нее и погода-то теперь стала не естественным состоянием природы, а воздушным пространством. Идет ли Таня на работу или с работы, обязательно посмотрит на небо, чтобы определить — уютно ли в нем Андрею?
И еще одно обстоятельство задело сердце Татьяны. Похороны Черенкова сблизили весь летный состав. Чужое горе стало общим. Оно открыло в людях столько доброты и сострадания, сколько Таня не могла и предположить.
Через два дня после похорон она села за стол и написала статью, в которой излила душу. Главной ее мыслью была простая истина о том, что настоящую цену человеческим взаимоотношениям можно узнать только в минуту испытания. Летчики выдержали это испытание, они навсегда сохранят память о своем товарище Юрии Черенкове.
Таня трезво относилась к своему творчеству и каждый материал оценивала придирчиво строго. Этот ей понравился, и к Тутышкину она не шла, а летела на крыльях. Но вместо похвалы, которую ожидала услышать, получила ушат холодной воды, сразу остудивший ее.
— Ты разве не знаешь, что об авиакатастрофах мы имеем право писать только с разрешения министерства гражданской авиации? — спросил Матвей Серафимович и, сняв очки, близоруко уставился на нее. — Пришла бы и спросила. Ведь столько труда затратила.
— Но какой может быть секрет из авиакатастрофы, о которой знает весь поселок? — возразила Таня. — И не только поселок.
— Поселок знает, а газета знать не должна, — отрезал Тутышкин. — Это правило установлено не мной, и отменять его я не могу.
Она взяла статью и вышла из кабинета. Ее душило негодование. «О чем же можно писать, — думала она, — если мы не имеем права говорить даже о проявлении нормальных человеческих чувств?» Этот материал до сих пор лежит у нее в столе. И вот сегодня снова катастрофа. «Господи, неужели опять придется собирать деньги? — думала она. — Ведь у Саши Кондратьева двое детей. Неужели они останутся сиротами?»
