Татьяна поднялась из-за стола и направилась в отдел писем. В коридоре на нее едва не налетел Тутышкин. Редактор выглядел совершенно убитым. Его плечи были опущены, и весь он казался согнутым, как бы придавленным к земле. Таким его Таня еще не видела.
— Зайди ко мне, — сказал он и, опустив голову, прошел вперед.
Татьяна повернулась и пошла следом за ним.
— Какого черта ты поперлась к Казаркину? — прорычал редактор, едва они переступили порог его кабинета. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Установила истину, — спокойно ответила Татьяна.
— Какую истину? — простонал редактор, воздев руки кверху. — В нашем районе только одна истина — сам Казаркин. Ты, поди, еще собираешься писать?
Таня промолчала.
— Так написала или нет? — буравя Таню сердитым взглядом, спросил Тутышкин.
— Еще нет, — твердо ответила Таня. — Но уже решила, что напишу. Подождите минуту, я сейчас.
Она вышла из кабинета, прошла к себе и, достав чистый лист бумаги, написала заявление с просьбой уволить по собственному желанию. Обвела комнату взглядом и почувствовала, что начинает щемить сердце. Жалко было оставлять эти стены с развешанными на них календарями и репродукциями картин, этот стол, за которым провела столько лет. «Целый кусок жизни, — подумала Татьяна. — И, по-видимому, не самый плохой».
Тяжело вздохнув, она встала и направилась к Тутышкину. Он пробежал заявление глазами, на мгновение замер и жестко сказал:
— А вот шантажа я не потерплю, — Тутышкин потряс заявлением в воздухе. — Мы обсудим твой поступок на общем собрании редакции.
— Это не шантаж, — спокойно ответила Таня. — Это решение, принятое после долгих раздумий.
Тутышкин положил руки на стол и, сняв очки, растерянно посмотрел на Таню. Она увидела, как дернулись уголки его губ. Редактору вовсе не хотелось, чтобы Таня уходила из газеты. Он считал ее самым ценным приобретением за все время своей работы. Бог дал ей и перо, и ум, она писала легко и добротно. Ее уход станет для редакции невосполнимой потерей. Но Тутышкин обязан был сказать Тане то, что сказал.
Час назад его вызвал к себе Казаркин. Тутышкин не узнал его. Привыкший только повелевать, Казаркин на этот раз выглядел нервным. Все время что-то искал, перебирал лежавшие на столе бумаги, руки его тряслись. Матвей Серафимович, стараясь быть как можно незаметнее, бочком прошел к столу и сел. Казаркин поднял на него холодные глаза и, еле шевеля тонкими губами, произнес шипящим голосом:
— Тебе кто позволил посылать ко мне на квартиру корреспондента?
От этого шипящего голоса у Тутышкина по спине побежали мурашки. Он понял, что его подставили. Вольно или невольно, это другой вопрос. Сейчас было не до выяснения обстоятельств, главное — любым способом отвести гнев первого секретаря райкома партии.
— Какого корреспондента? О чем вы? — произнес неподдельно растерявшийся редактор.
— Ростовцеву, кого же еще? Зачем ты ее посылал?
У Казаркина перестали дрожать руки, он уставился на Тутышкина, как удав на кролика.
— Честное слово, Николай Афанасьевич, я ничего об этом не знаю, — теперь руки начали трястись у Тутышкина. — Я сейчас же разберусь с Ростовцевой, спрошу, зачем она к вам ходила.
— Она не только ко мне ходила, — холодно сказал Казаркин. — Где работает ее муж?
— Летает командиром на АН-2.
Казаркин нервно постучал пальцами по столу. Если муж Ростовцевой летчик, значит, она знает все подробности с аварией вертолета. Но не это страшно. Опаснее было другое. Летчики хорошо зарабатывают, поэтому Ростовцева могла прожить и без собственной зарплаты. А независимый человек — самый опасный. Он не боится говорить правду.
— Ты спроси ее, чего она хочет, — уже мягче сказал Казаркин. — Как бы не выкинула какую-нибудь глупость...
И вот теперь, когда Ростовцева подала Тутышкину заявление об увольнении, он понял, что эта глупость уже совершена. Она наверняка написала об аварии, и главным героем ее статьи будет Казаркин. «Зачем это ей? — подумал редактор. — Ведь она все равно ничего не добьется, а жизнь себе испортит».
— Ты что, на самом деле решила уехать? — спросил Тутышкин.
— А что мне делать? — сказала Таня. — Андрей уезжает переучиваться на АН-24. Сюда он уже не вернется, здесь таких самолетов нет. Куда он, туда и я.
— И все-таки, — Тутышкин снова снял очки, потер пальцами переносицу, близоруко посмотрел на Таню, — скажи мне честно: написала о Казаркине или нет?
— Ну а что это изменит, если даже и написала? — ответила Таня. Разговор с редактором становился ей в тягость.
— Вот и я так считаю: ничего не изменит, — уверенно сказал Тутышкин и, протянув заявление, добавил: — Возьми эту бумажку. Я держать тебя не буду, освобожу, когда захочешь. И проводим тебя всей редакцией по-человечески.
— Пускай останется у вас, — ответила Таня.
— Как хочешь, — Матвей Серафимович пожал плечами и сунул заявление в ящик стола.
