Тех, кто прятался за городскими стенами, орки, называвшие себя курум-от, сильным народом, почитали за трусливых слабаков. Само название эльнарай в общем орочьем языке — тхар — означало «чуждый, ломкий, неясный». Однако, слово это использовалось редко, уступая откровенно презрительным «изморкам» или «тонкохрустам». И для разных эльнарайских народов нашлись подходящие прозвища. Зимних звали слякотью, лунных поганками за крайнюю бледность, летних искаженцами за обманную схожесть, а восточных, что так далеко проживали от остальных своих братьев, отрезками. Как можно было забираться в глушь столь отвратительных для привыкших к простору кочевников гор и лесов, если не от малодушной готовности терпеть от жизни любые издевки, лишь бы сохранить ее?
Предсказания шаманов вселяли в Стылую орду торжествующую уверенность, подкрепляемую военными успехами и двумя явлениями волосатой звезды. Семь лет оставалось до полного завоевания врага.
* * *
Советы при дворе сделались обыденностью. Наль устало тер висок, оглядывая карты окрестных гор с отмеченными на них рудниками. Как королевскому оружейнику ему было что сказать о поступающих материалах и о чем расспросить главу гильдии шахтеров. Лоб и затылок медленно наливала давящая тяжесть. Если выйти на улицу, станет легче, но до конца совета далеко… Похоже, головная боль посетила и главного казначея. Тот чуть заметно морщился от громких голосов, то и дело опуская глаза на свой отчет. Норский статер долго держался высоко по отношению к твайлийскому флерену, но в виду ненасытной человеческой активности курс его оказался под угрозой.
Сухой кашель заставил членов совета в недоумении обернуться — в этот раз источником его являлся не глава гильдии шахтеров, но командир дозора лорд Нальдерон. Скорее всего, виной тому был табак, ставший для юноши частым спутником в походе и дома. Хотя он легко привык к памятному с детства дыму, раздражавшему при первых затяжках горло, изредка те же ощущения возвращались, и почему-то не всегда во время курения.
— Благоденствия на века! — проронил сидящий рядом главный егерь.
— Да застанем их! — отозвался Наль.
Одна из немногих брешей в адамантовом здоровье народов Сокрытых Королевств. Эльфы слабы на горло и легкие. Работа шахтеров приравнивалась к подвигу. Им хорошо платили, обеспечивали долгий отдых, а переходили на самые щадящие занятия на чистом воздухе они довольно рано. Однако все это не могло покрыть последствий болезни, остававшейся с шахтерами на всю жизнь. Каждая вспышка эпидемий сопровождалась для эльфов осложнением на дыхательные пути, а кульминацией всему стало Кровавое поветрие — легочная чума в середине Золотой Эпохи.
У каждого народа сложился свой традиционный отклик на сигналы, в худшем случае свидетельствующие о надвигающемся бедствии. Вестери говорили: «Долгих лет жизни!» Ответом было «И всем нам!» У твайлари это звучало как «Благоденствия вашему Дому! — Нам и вам!» Истеры желали долгого пути под солнцем, а отвечали «Да будет нам по пути!», что при некоторых контактах создавало курьезные ситуации. Благие пожелания восточных братьев для твайлари звучали как проклятие.
Король Ингеральд выдержал деликатную паузу и продолжил совет. Когда оружейник его вернулся в Исналор после отсутствия в несколько зим, то трепетал, вступая в приемный зал, хотя старался держаться с подобающим аудиенции спокойствием и достоинством. Опустившись на колено перед троном и припав к руке своего монарха, юноша с подавленным отчаянием спросил, нарушена ли теперь его присяга.
— Ты немало потрудился на благо Северных Королевств в борьбе с троллями между Исналором и Скерсалором; я получил письмо от короля Альдара. Считай, проступок твой заглажен.
— Я даю вам свое слово, Ваше Величество, буду служить еще усерднее! — пылко вырвалось у юного Фрозенблейда.
Наль покидал зал с просветленным лицом, но внезапно остановился перед самой дверью. Он обернулся, теребя висящий на шее клык добытого им близ Скерсалора пещерного медведя, словно вспомнил что-то.
— Ваше Величество… В оранжерее Лаэльнэторна растут туберозы?
* * *
Сколько балов протанцевала Амаранта без Наля, она сбилась со счета. В отсутствие его ей твердили, что он язвителен, ядовит и резок, но она знала иную сторону. Как сияли подернутые нежностью синие глаза, когда влюбленные, гуляя в лесу, отыскав укромный уголок в саду, в пустом зале или в беседке поверяли друг другу самые сокровенные свои тайны и переживания! В эти часы можно было, скрывшись от посторонних глаз, подарить друг другу и чуть больше тепла и нежности, невинных прикосновений губ и пальцев.
— Мое зимнее утро, — шептал он, — путеводная звезда, утренняя заря на снегу, сердце мое в твоих руках…