– Я оплачу, – глухо сказала она. – Вы запишете мой прием. И подготовку.
– Ида, мы же договорились, – подала голос Берта. Она забрала у горничной поднос, на котором стоял запотевший глиняный кувшин, высокий керамический стакан и что-то похожее на солонку с крышкой.
– Ты думаешь, мне нравится каждый год это терпеть? – Ида раздраженно отодвинула от себя тарелку. – Разве ты делала бы иначе?
– Делала бы, – ровно ответила Берта.
В стакане было не то молоко, не то сливки – что-то густое и белое, льющееся в стакан ровным тяжелым потоком.
– Господин Надоши, почему вы хотите оплатить операцию этой женщине?
Если бы в голосе Иды послышалась хоть тень издевки или любопытство – Штефан бы промолчал. Может, огрызнулся бы, и может, даже расторг бы договор. Но она спрашивала устало, будто отчаялась найти аргумент в затянувшемся споре и робко призывала Штефана в свидетели.
– Томас Даверс, основатель нашей антрепризы, помог нам с Хезер много лет назад. Не только дал работу, он…
Штефан осекся. Он не любил разговоров на личные темы. Особенно с деловыми партнерами.
– Томас подобрал нас на улице, – уверенно сказала Хезер. – Мы росли в приютах, у нас нет родителей, и нам никто ничего не был должен. Целый мир не должен, и Томас тоже. Но за все, что он нам дал, мы теперь должны втройне.
В ее словах не чувствовалось гордости или уверенности – скорее в них сквозила странная горечь. И Штефан почувствовал, как еще нерассеявшаяся мутная ночная нежность сменяется раздражением.
Берта поставила кувшин на поднос – керамическое донышко глухо скрипнуло о металл – и сняла крышку с солонки.
– Видишь, Берта. Дети должны своим родителям, а родители – детям, – печально сказала Ида.
Берта молча наклонила солонку над стаканом. В молоко тонкой струйкой полилось что-то темно-красное.
– Это мед, – глухо пояснила она. – Особый мед, – она выровняла солонку.
Берта кончиком пальца стерла капельку меда с ободка, а потом вытерла руку о салфетку. Размешала длинной ложкой, и Штефан заметил, как в белом до синевы молоке расходятся розовые облака.
– Должны, – ответила она, протягивая стакан Иде. – Но господин Надоши не твой отец, не твой сын и даже не твой брат.
– О, зачем же, – Ида широко улыбнулась Штефану и сжала круглый бок стакана. – Господин Надоши берет мои деньги. Это куда лучше.
…
Бертока Масароша Штефан нашел в погребе. Он стоял, ссутулившись и скрестив руки на груди, и не отрываясь смотрел на длинные заколоченные ящики из тонких досок, между которыми виднелась солома.
– Урр Масарош? – окликнул его Штефан. Даже короткое хаайргатское обращение царапнуло горло.
– Здравствуйте.
Повар был рыжим, полным и очень высоким. Он неприятно напоминал Виндлишгреца, даже пятна веснушек на его дряблых белых щеках были разбрызганы так же часто и небрежно. И возраста был почти такого же, как чародей перед смертью – лет на десять старше Штефана сейчас.
– Я давно не говорил на родном языке, – признался Штефан, с удивлением замечая, что ему приходится подбирать слова.
– Говорите по-кайзерстатски, – пожал плечами повар. – Там яблоки, – он указал на ящики. – С осени лежат. Хотите яблоко для вашей супруги?
– Не стоит открывать ящики, – вежливо отказался Штефан.
– Глупости. Я все равно собираюсь печь пироги. У хольгем Блой удивительные яблоки.
Он наклонился над ящиком и, пошуршав соломой, достал одно – огромное, золотое, с розовыми подпалинами на боках.
– Она говорит, что выращивает их в своем саду, – сказал Берток, протягивая Штефану яблоко. – Я думаю, она странная женщина и может врать. На промерзшей земле не растут такие фрукты.
Яблоко было теплым, с гладкой шкуркой, казалось, готовой расползтись под пальцами.
– Спасибо. Я хотел задать вам вопрос, урр Масарош…
Повар пожал плечами и принялся перекладывать яблоки в стоящий рядом железный таз.
– Возможно вы помните город Хид-Варош…
– Я вырос неподалеку, – безучастно ответил он. – Вы оттуда?
– Да… видите ли в чем дело, меня… я уехал оттуда еще в детстве, но помню некие… странные вещи.
– Вот как, – так же бесцветно ответил Берток. Только яблоки звенели о железные стенки таза.
– Листовки, – сказал Штефан, закрыв глаза, чтобы лучше припомнить, что видел в обрывках памяти Виндлишгреца. – По городу были расклеены листовки. Но на улицах было полно людей… и еще что-то печатали в газетах… я помню, как наша соседка рыдала над какой-то газетной заметкой, – соврал он, не придумав, как еще приплести в историю женщину с черной лентой на подоле.
– В Хид-Варош была эпидемия, – сказал Берток, снимая с полки пузатый горшок. – Вишня. Вишневое варенье, я привез три горшка из Хаайргат – нигде такой вишни больше не найдете…
– Эпидемия? – нетерпеливо переспросил Штефан. – Холеры? Легочной гнили?
– Никто не знает, – ответил Берток, медным половником перекладывая варенье в железную миску. – Листовки, которые вы помните – объявления о чрезвычайном положении, Оранжевый знак от городских властей.
Оранжевый знак – комендантский час и частичный карантин. Порты и аэродромы не закрываются, но экипажи не выходят в город и не берут пассажиров, только грузы.
