Он с трудом поднял взгляд. Пламя слизывало со стен портреты, лица уже расползлись черными кружевами, падали на голубой шелк юбки и синий бархат сюртука. Словно нарисованные люди умирали тоже, и он на миг перестал верить голосу из-под пола. Всего на миг – но убаюкивающее отупение схлынуло.
– Берта! Открой дверь! – просипел он, но пепел в легких уже превратился в комок лезвий, сквозь которые не могли продраться никакие слова. – Берта!..
В коридоре трещало пламя. Над его головой трещало пламя, доедало край вышитого шелкового покрывала на пустой кровати. А в его груди, под ребрами, затекая в горло и доедая позвоночник, сгущался черный дым. Он хотел наружу, к тому, другому, что сочился из-под пола.
… Перемазаны сажей перья, не взлететь, не оторваться от земли…
– Ида…
А на окнах – решетки. И вбитые в оконные рамы лезвия. Он сам их туда вбил, потому что тогда это казалось выходом.
– Не нужно вставать. Тогда будет больнее.
Теперь голос звучал не из-под пола, а из-за спины. Он отмахнулся – приступ ослабевал, и он почти вспомнил, что это его собственный голос.
А если приступ ослабевает – значит, скоро придет боль.
Боль – самый верный помощник. Только сегодня она все же получит его целиком. Как только прорвется пламя, бросит тело на тлеющем полу, словно скомканный лист, сольется с тем веселым, трескучим огнем, что пляшет по стенам.
– И-и-да…
Лезвия в оконных рамах. Добрые лезвия, целующие ладони. Очищающие разум.
Почему начался пожар? Что проржавело, взорвалось, сгнило в старом доме посреди леса?
Какая разница.
Нет смысла стучать в запертую дверь. Если Берта и шла ему на помощь – она не успела. А кроме нее никто не стал бы бросаться в огонь, чтобы открыть дверь, за которой сгорает заживо сумасшедший.
Кроме нее и Иды.
Но Ида уехала. Хорошо, что ее нет.
Как плохо что ее нет.
Как славно, что она уехала.
Он ухватился за ножку стоящего рядом стула и медленно встал, радуясь, что обивка сидения еще не тлеет.
А потом, шатаясь, дошел до окна и распахнул ставни. Синяя темнота была расчерчена прутьями решеток. Он слышал собачий вой и крики людей – снаружи.
Это хорошо. Снаружи нет горящих стен и портретов.
Как жаль, что Ида не может хоть иногда не чувствовать боли, как он. Когда ей больно, она всегда страдает. Как жаль, что Спящий пощадил ее разум, не наполнил его путаным теплом, которое иногда благословляло его. Как жаль, что он не сможет сказать ей, что хотя сейчас боль вернулась, умирать все же совсем, совсем не страшно.
Только отчаянно грустно.
Он улыбнулся и погладил лезвия, вбитые в оконные рамы.
В последний раз.
…
– Штефан… просыпайся, Штефан… ну пожалуйста…
Он медленно открыл глаза. Почему-то делать этого совсем не хотелось.
– Штефан… – шепотом звала его Хезер, и почему-то гладила по руке ледяными пальцами, словно боялась сделать резкое движение.
– Что такое? – хрипло спросил он, ожидая, что его голос вот-вот зазвучит из-под пола.
– Смотри…
Он не хотел ни на что смотреть. Так не хотел, что был готов поменяться с Готфридом местами.
Штефан с трудом сфокусировал взгляд на Хезер. Она сидела, одной рукой вцепившись в ворот рубашки, а другой указывала на окно.
Стекло дрожало, будто о него билась птица, а из-под занавесок сочился дым. Штефан не чувствовал запаха гари, не слышал треска пламени, только видел густую черноту, текущую сквозь закрытые ставни.
– А еще там… слышишь? – прошептала Хезер.
Кто-то стучал по косяку в такт ударам о стекло. Под дверь лился желтый свет.
Штефан представил, как Берта стоит за дверями и стучит тростью по их двери. Она поднимает фонарь и смотрит на нацарапанные правила.
У нее печальное лицо.
«Берта, открой дверь!»
– Не бойся, – сказал он, успев удивиться собственному спокойствию. – Все будет хорошо.
– Штефан, там какая-то дрянь в стекло долбится, другая дрянь в дверь, и в комнате полно дыма! – зло прошипела Хезер, и в ее голосе зазвенели слезы.
А Штефан подумал, что если она проснулась и испугалась – значит, стук не иначе предвестник пробуждения Спящего. И еще о том, что он почему-то совсем не боится, и в этом есть что-то неправильное.
– Иди сюда, – позвал он.
– Штефан…
– Мы ничего не можем сделать, – тихо сказал он, проводя ладонью по ее вздыбленным волосам. – Дом не горит. Окно никто не выбивает. В дверь никто не ломится…
– Мне снилось, что я ползу по лестнице, – всхлипнула Хезер. – Я ползу, а меня тянут назад, и у меня такая юбка тяжелая, и повсюду дым…
– Мне приснилось, что я сгорел заживо, – улыбнулся он, кутая ее в одеяло.
Теперь стучали в соседнюю дверь, а вот окно продолжало вздрагивать от ударов. Штефан ладонью закрыл глаза Хезер, чтобы она не видела, как на обоях в полутьме оживают узоры – на темных линиях появлялись тонкие волоски, похожие на усики насекомых. Теперь они вздрагивали в такт ударам об окно.
Если бы это была птица, она бы давно разбила стекло. Может, ее останавливает соль на подоконнике?
