– Аэродром-то за несколько месяцев до этого закрыли, город маленький, дирижабли туда не летали – городу обслуживать их дорого было. А из порта, говорят, кто-то выходил.
– Но почему на улицах было столько людей?
– Потому что умирали только дети, – усмехнулся Берток. – Меня тогда это все мало интересовало, я только вернулся из армии. Но истерику помню. Ну, пол истерики. Не помню, сколько умерло – не то пятнадцать, не то двадцать… Маловато для настоящей паники. Все быстро началось и быстро закончилось. Детей потом еще пару месяцев на улицы не пускали, некоторых запирали в комнатах и еду подсовывали под дверь.
Штефан накрыл ладонью яблоко. Теплое и золотое.
Родители тревожатся, носят игрушки и альбомы с картинками. Мать постоянно что-то готовит, отец перестал уходить по вечерам. Они сидят в крошечной гостиной, вдыхают высушенный уродливой батареей воздух, и каждый думает о своем. Штефан, наверное о том, как скучно сидеть дома.
А родители о том, что могут его потерять.
Кто решил плыть с почтовым кораблем из закрытого на карантин города? Мать или отец? Сколько пришлось заплатить родителям, чтобы капитан согласился взять их на борт, еще и с ребенком, который мог болеть?
– Вы помните, что была за болезнь? – хрипло спросил Штефан.
– Сначала дети слепли, – равнодушно начал Берток. – Причем это было что-то вроде воспаления – говорят, они не могли открыть глаза, даже врачам не всегда удавалось рассмотреть… Потом поднималась температура, и они начинали бредить.
– Бредить?..
– Да, без остановки, – он закрыл горшок крышкой и убрал на полку. – Зато все про хорошее рассказывали – про цирки, про сладости и карусели. Про цирки чаще всего почему-то.
– И что дети перед смертью рассказывали про цирки?
– Да что там обычно дети рассказывают – про тигров, жареные каштаны в сиропе, клоунов. Мальчишки, кто постарше, еще про красивых гимнасток… некоторые родители интервью давали. И никто не признавался, что водил ребенка в цирк, а может это Пишущие придумали, чтобы беспорядков не было…
Штефан кивнул. Он хотел спросить о чем-то еще, но на языке вязла горечь, отравляющая все слова, готовые вырваться из горла. Берток Масарош ни в чем не виноват – он просто был рыжим и любил поесть. И все же Штефан чувствовал, что почти ненавидит этого человека.
Он выбрался из погреба, оставив повара с его мисками и горшками.
Яблоко в руках казалось почти горячим.
…
– Ну все же сходится, – Хезер сидела на полу у камина и задумчиво разглядывала ломтик яблока на перочинном ноже. – Я думала, ты обрадуешься.
– Чему?
Штефан сидел в углу, подальше от камина. Он хотел закурить, но не смог заставить себя даже зажечь спичку – до того тошнотворным оказался кошмар. Теперь он нервно вертел в руках папиросу, словно надеясь, что никотин всосется через кожу.
Готфрид молча смотрел в огонь. Штефан не видел, реагируют ли на свет его зрачки.
На коленях чародея дремал черный кот с белым пятном на боку. Готфрид задумчиво чесал его за ухом, и кот оглушительно мурчал, добавляя свою песню к треску пламени. Штефану мучительно хотелось попросить его прекратить.
– Ну получается твои родители… ну…
– Не были идиотами?
Хезер молчала. Они избегали таких разговоров – Штефан знал, как глубоко в ней живет темная злость дважды брошенного ребенка. И он не хотел касаться этой злости – лучше уж лезвия на подоконнике.
– Вы хотите сказать, что эти очки – причина, по которой умерли ваши родители? – тихо спросил Готфрид.
Штефан с трудом различил его голос в тихом, царапающем сознание треске пламени в камине. И если еще недавно он сочувствовал больному чародею, то сейчас от этого чувства не осталось ни следа. Чародей раздражал, раздражал, камин раздражал, раздражал дом, яблоко на ноже Хезер.
И Хезер. Хезер тоже раздражала.
Но хуже всего были яблоко и огонь. Бертока так обрадовали яблоки, что на ужин подали пироги с яблоками, томленого в яблоках кролика, курицу, начиненную яблоками и хлебными крошками и запеченные в меду и орехах, разумеется, яблоки. Штефан пил пресный бульон и смотрел, как ест Ида. К ужину аппетит к ней вернулся, и она умудрилась едва ли не в одиночку съесть половину стоящего на столе. Горничная только успевала забирать у нее тарелки с костями. Даже корок от пирогов она не оставляла.
– Видимо, – поморщился Штефан. – Я только не понял, зачем он таскал детей по циркам.
– Эта вещь… очки, – медленно начал Готфрид, поглаживая белую петлю, чем, разумеется, ужасно раздражал, – все-таки принадлежат владельцу. Я проверил.
– Любая вещь, если она чья-то, принадлежит владельцу, – огрызнулся Штефан.
