– Магическое оборудование не переходит из рук в руки просто так. Узлы… – задумчиво протянул он, – уз-лы-ы… Чародеи используют одну и ту же энергию, просто все умеют по-разному ее трансформировать. Это очень индивидуальный, можно сказать интимный, творческий процесс, который до сих пор не удалось… унифицировать. Но силу учат представлять в виде туго завязанного узла. Когда ты пытаешься его… ослабить, происходит некий… выброс энергии, которую чародей может использовать. На этом строится любое колдовство – мы вяжем и ослабляем узлы. Понимаете? Очки завязывают узел с владельцем.
– И что?
– Это означает, что то, что вы почувствовали тогда, на станции… то, что вы описали, как эйфорию – это предназначено владельцу очков. То есть пользоваться… – Готфрид осекся. Оглянулся, и Штефан увидел мелькнувшую на его лице растерянность.
Он по-прежнему не видел.
Штефан с отвращением посмотрел на камин, а потом пересел в кресло рядом с чародеем.
– Это означает, что делать записи может кто угодно, – с облегчением прошептал Готфрид по-морлисски. – Но в случае удачных записей получать… удовольствие от их просмотра будете именно вы.
– Чушь какая-то, – нахмурился Штефан.
– Я почти уверен, что это так. Помните, что сказал Виндлишгрец? «Это – искусство». Он создавал творческий инструмент, и вы, как творец, получаете удовольствие, созерцая результат.
– Творец – тот, кто делает запись, – резонно заметила Хезер и наконец-то откусила кусочек яблока.
– Я так понимаю, владелец очков здесь вроде режиссера – он собирает актеров, выбирает сюжет и декорации. И видит картину целиком, как бы со стороны. Наверное, если это пойдет в массы, для таких записей придумают какое-нибудь красивое слово.
Штефан привык думать об очках как о случайно доставшемся ему чародейском артефакте, которым непонятно как пользоваться. Потом, не успел он разобраться, как побольше на них заработать, очки пришлось предлагать Вижевской.
И сейчас, когда Штефан начинал осознавать историю этого изобретения, когда начали вскрываться отвратительные подробности использования их предыдущим владельцем.
Сейчас он не мог избавиться от очков и уехать, потому что Томасу нужно вылечить мать, и потому что потом им тоже потребуются деньги.
Но он даже представить не мог чтобы когда-нибудь такие записи превратились в массовый аттракцион. Это было слишком абсурдно.
– Твою мать, – резюмировал он. – Вы хотите сказать, что этот ублюдок надевал очки на детей и таскал их по циркам и палаткам со сладостями, чтобы вызвать эмоции, об которые он потом… получал удовольствие?
– А потом, видимо, дети начали умирать, – кивнул Готфрид. – Скорее всего он и свою дочь водил по циркам. Помните, он чувствовал себя виноватым и думал, что все, что он создал – эта могила?
– И все равно надел очки, – с отвращением процедила Хезер. – Безутешный папаша, который пытался подготовить могилу дочке, которую сам угробил, не забыл надеть очки, чтобы получить дозу?
Готфрид развел руками.
Штефан закрыл глаза. Представил очки – потемневшие окуляры, золотые линзы, острый хвост трубки с иглой.
Представил металлическую тяжесть в ладонях, гладкие ремни и мутный блеск в стекле. Очки напоминали не то уснувшее насекомое, не то ошалевшего от воздуха морского монстра, замершего в руках.
А потом вспомнил тот единственный раз, когда испытал эйфорию от удачно сделанной записи. Вспомнил, как мучительно хотел вернуться в этот разноцветный, живой мир, наполненный смыслом. И испуганную Хезер, вырывавшуюся из его объятий.
– И когда этот хрен понял, что наделал – нанялся на первый попавшийся корабль, пусть и в брачный сезон левиафанов, – мрачно резюмировал он.
– Да если бы люди узнали, что из-за его экспериментов дети умирали – его тому же левиафану и скормили бы. Только по кусочкам, – фыркнула Хезер.
И Штефан вспомнил рваную рану на боку чародея. Кровь, разбавленную морской водой, мягкую ладонь Виндлишгреца, и – совсем некстати – как он сам плакал, прижавшись к остывающему трупу, и смотрел, как на палубу выходят его воскрешенные колдовством родители.
– А еще, – с ненавистью выдохнула Хезер, отозвавшись на его мысли, – он снова надел очки на ребенка.
– Он передал их Штефану, – уточнил Готфрид. – Возможно, рассчитывал, что это сгладит их влияние. И, если я правильно понял, дал какие-то наркотики… так иногда делают при работе с опасными артефактами. Ну и видимо хотел, чтобы вы сохранили рассудок…
– Но он не сказал, что ими опасно пользоваться! – глаза Хезер поблескивали, как пара угольков.
– Я не говорю, что он был хорошим человеком, – примирительно ответил Готфрид. – Но как я понял, дети начали умирать одновременно. И когда он узнал о том, как очки на них влияют – вряд ли он стал бы делать это сознательно… – продолжал рассуждать чародей, который не мог видеть, как медленно перекашивается лицо Хезер.
– Та женщина, с черной лентой на подоле… которую он застрелил, – перевел тему Штефан, пока Хезер не решила выместить возмущение, тем более что яблоко она доела, а нож не убрала. – Показывала ему заметку…
