И Штефан понял. Рассмеялся от неожиданности, и смех заметно горчил. Расстегнул ворот рубашки, наклонился, позволил Берте положить ему на шею тяжелую теплую ладонь и окунуть себя головой в таз, полный прохладной талой воды. Берта что-то бормотала и держала его всего на пару секунд после того, как в его легких закончился воздух. Затем отпустила и тут же сунула ему чистое полотенце. Берта выглядела расстроенной и трогательно виноватой, Берта тоже была почти очаровательна, и Берта только что лишила его последнего аргумента в споре с Хезер.
Потому что Берта, чтоб ее, только что утопила его. А до того, судя по свежей пудре на лице Иды, «утопила» ее, и явно успела «утопить» Готфрида.
– Закончили? Переодевайтесь, – слегка раздраженно сказала Ида и начала стягивать перчатки. – Итак, я надеюсь, – она положила перчатки на стол и начала закатывать рукава, – что вы сможете сделать для меня такие же очки…
Штефан снял жилет и расстегнул рубашку, а потом вытряхнул из бумажного свертка чистую иглу.
– Которые я получу в свое полное распоряжение, – Ида пристегнула манжету к незаметной пуговице в складках ткани на предплечье, – вместе с сегодняшней записью.
– Я не уверен, что мы сможем перенести запись на пустую пластину, – уточнил Штефан, надевая рубашку.
– В таком случае я отдам вам новую, а вы оставите мне свою, – улыбнулась Ида. – Не волнуйтесь, господин Надоши, меня не интересует заработок. У меня достаточно денег, и если вам угодно, когда вы уедете отсюда – сможете открывать любые балаганы и показывать там все, что вам будет угодно. Но не мою комнату. Не моих… друзей. И не мой прием.
Штефан хмыкнул и застегнул последнюю пуговицу жилета.
– Всё? – глухо спросила Берта. – Нам садиться за стол через полчаса.
– Надевайте очки, – мрачно сказала Ида. Наклонилась и с усилием вытащила из-под стола керамический горшок.
Открыла, сняла со стены медный половник и придвинула к себе миску.
Штефан молча смотрел, как она разливает по мискам мед – темный и густой, с резким запахом сухой травы и увядающих цветов. Мед пах осенью, тоскливо и ярко. Лился с половника ленивым потоком, стекал по темным керамическим стенкам. Штефан, поддавшись разбуженному выступлением творческому наитию, подошел ближе. Он впервые думал о съемке, как о чем-то, требующим дополнительных усилий – не только не материться вслух и пытаться не чувствовать раздражения.
Томас умел заметить в толпе девушку в бархатном ожерелье и создать из этой детали образ, доведя ее до абсурда.
Астор Вижевский снимал фотографии, с которых потом рисовали картины.
Штефан умел жонглировать чашками и не материться вслух – и, может, что-то еще?
Он смотрел на половник, на льющийся мед и белые пальцы Иды – и не смотрел на ее лицо. Когда она отодвинула наполовину полную миску и потянулась к следующей, он сделал шаг назад.
Лиловый бархат, темно-золотой мед. Запах осени и меда, черное кружево перчаток на светлой столешнице. Штефан наблюдал за ней будто в трансе, и больше всего на свете боялся спугнуть этот транс – ему казалось, тогда он погубит что-то очень важное.
Раздался стук в дверь. Штефан медленно обернулся.
На пороге стояла девочка дет восьми – одна из внучек Берты. Девочка – желтое платье, светлые волосы, заплетенные в четыре косы с красными лентами. Темно-зеленые глаза, хмуро сведенные брови. Козленок на руках.
Козленок – синий бант на шее. Голубые глаза – черная горизонталь прямоугольного зрачка.
Берта забрала у девочки козленка, кивнула и закрыла дверь. Отдала козленка Иде, сидящей на полу и взяла со стола миску с медом.
– Moi horoshii, moe solnishko, belaya shubka, sinii bantik, prelest moya… – зашептала она, гладя козленка.
Быстрые белые пальцы в белой шерсти. Белая шерсть на фоне мягкого лилового бархата.
Штефан успел заметить, как Берта быстро подсунула Иде миску с медом. Не заметил, ни откуда она вытащила нож, ни когда успела развязать бант и перерезать козленку горло. Кровь часто закапала в мед, густая и красная. Штефан стал рядом на колени и стал смотреть, как падают красные капли в густое медовое золото.
«Готфрид?!» – мелькнула злая мысль. И тут же погасла.
В конце концов, даже если в том, что сейчас происходит виноват чародей – он потом с ним объяснится, а пока… пока, быть может, ему стоит быть благодарным за то, что представился шанс сделать что-то вроде того, что когда-то делал Томас.
Зашла вторая девочка – в зеленом платье. Принесла козленка с красным бантом. Берта забрала его, закрыла дверь и отдала козленка Штефану.
– Он не должен понять, что происходит и не должен испугаться, – мягко сказала Ида. – Делайте быстро, господин Надоши. Вы говорили, что умеете.
У козленка теплая шелковистая шерсть и горячая кожа. Быстрое сердце, тонкие ребра.
Штефан провел ладонью по боку притихшего козленка, быстро распутал бант.
