На свиноферме рядом с его приютом оглушенных свиней подвешивали на специальных распорках над большими жестяными корытами. Обычно это происходило зимой, чтобы было легче хранить мясо, и рядом с такой распоркой стоял таз с недоеденной кашей, которой свинью кормили перед смертью, чтобы она дала связать задние ноги – хозяева свинофермы тоже не хотели, чтобы животное пугалось раньше времени.
У свиньи толстая кожа и мясистое горло.
У козленка от подбородка до манишки тянется тонкий, почти невесомый пух.
Штефан, не гладя, забрал у Иды нож, коснувшись ее пальцев – горячих и сухих. У ножа была гладкая прохладная рукоять и тонкое лезвие. Берта подставила вторую миску с медом.
Нож прошел по горлу без малейших усилий. Штефан чувствовал угасающее биение сердца сгибом локтя и смотрел, как красные капли снова падают в темный мед.
Через пару минут Берта забрала мертвого козленка. У Штефана на коленях осталось несколько влажных пятен и алая лента с не до конца распутанным бантом.
Дверь открылась снова. На этот раз на пороге стоял мальчик лет пяти, такой же хмурый, как и девочки. На руках он держал третьего козленка, с золотой лентой на шее.
Берта подошла к нему, но мальчик вдруг сжал руки. Он смотрел на стол, где лежали тушки двух прошлых козлят, и Штефан заметил, что мальчишка вот-вот заплачет.
– Tak nado, – ласково сказала ему Берта, не пытаясь забрать животное. – Mi pomogaem Ide, pomnish?
Мальчик кивнул. Штефан встал с пола, отряхнул брюки. Красная лента соскользнула на пол, словно мертвая шелковая змея.
Были случаи, когда чашки ничего не могли исправить. Ида не вставала. Она смотрела на мальчика, и Штефан ничего не мог прочитать по ее глазам, но ее губы, морщины вокруг глаз и излом бровей складывались в мольбу и отчаянную тоску.
Он быстро обернулся к Готфриду. Тот покачал головой.
Козленок дернулся, и мальчик, словно опомнившись, быстро сунул его Берте, а затем развернулся и выбежал с кухни. Берта тяжело вздохнула, и в следующую секунду Ида уже стояла рядом с третьей миской. У Берты вышло еще быстрее и незаметнее, чем у Иды, и Штефана это нисколько не радовало. Короткий нож с широким, влажно блестящим лезвием она держала между средним и указательным пальцами.
Штефан забрал у нее нож и положил на стол.
– Что теперь? – мрачно спросил он, глядя, как Ида укладывает третью тушку.
– Скоро пойдем, – тихо сказала она. – Господину Рэнди я уже сказала… Господин Надоши, вы должны молчать. Этого не написано на дверях, но за ужином вы не должны говорить и не должны ни к кому прикасаться. Вашей… госпоже Доу тоже скажут.
– Вы и Хезер собираетесь пригласить? – нахмурился он.
– Вы нравитесь детям, – тихо сказала Ида.
Она улыбалась, и это не была одна из тех улыбок, что Штефан видел на ее лице. Не одна из тех улыбок, что он вообще ожидал когда-то увидеть на ее лице. В ней было что-то знакомое, неуловимое и тесное, не умещающееся в груди.
Ида, не переставая улыбаться, подошла к столу и погрузила левую руку в ближайшую миску, перемешивая мед с кровью. Штефан смотрел – на ее руку, на ее лицо. На ее губы и голубые глаза, на темную и густую смесь на белой коже.
Смотрел, как Ида поднимает руку, и правой счищает излишек обратно в миску. Как на ее ладони остается липкий красный след. Как она счищает остатки о край миски. Как из ее глаз, из-под мертвого стекла текут по щекам живые слезы. Капают в миску с медом и кровью.
В первую.
Во вторую.
Стекают частыми каплями на горжетку, застывают бриллиантами в меху.
И Штефан вдруг вспомнил эту улыбку. И понял, почему не мог вспомнить сразу – так улыбалась ему мать.
Так ему больше никто не улыбался.
Она придвинула третью миску, перемешала мед – против часовой стрелки, плавно, но ее руки дрожали все сильнее, а слезы стекали по лицу все чаще.
Берта переглянулась с Готфридом и покачала головой.
– Ne nado plakat, ptenchik, ti ved tak hotela ih uvidet, – тихо сказала Берта, погладив ее по спине.
– Ya tak bolshe ne mogu, pochemu oni ne mogut ostatsya?.. – пробормотала Ида, вытирая руку.
Берта ничего не ответила. Взяла с мойки влажное белое полотенце, помогла Иде вытереть руки.
– Davai ya, chtobi ne kak v proshlii raz, – ласково сказала ей Берта.
На этот раз Штефан заметил и как она взяла нож, и как медленно провела кончиком по сгибу ее локтя. Ничему не удивляясь, он смотрел, как Ида медленно водит рукой над мисками, и уже ее кровь капает в алый мед.
Наконец Берта заставила ее убрать руку. Быстро смазала порез чем-то темным, вытащила из кармана сложенный бинт. Штефан отвел взгляд – он смотрел, как на темной поверхности меда растекается желтый ламповый свет. Несколько капель крови, не смешанные с остальными быстро таяли, не оставляя следов.
– Пойдемте. Господин Рэнди, возьмите, пожалуйста, миску, а вы, господин Надоши… смотрите, хорошо? И не говорите ни с кем. И никого не трогайте. И… пойдемте, – прошептала Ида, сжимая миску.
Она успела надеть перчатки и отстегнуть рукава. Было почти незаметно, что она только что плакала – только кожа под глазами слегка покраснела. Следы на пудре она успела закрыть свежей.
