– Лучше б съели, – мрачно сказала Иза, не сбавляя шага. – Если госпожа еще свинью изволит притащить – уволюсь тем же днем!
– Там холодно, – философски заметил он.
– Гости же как-то приехали, – бросила она, не оборачиваясь. – Спящий помоги мне, г-дин Надоши, Спящий помоги мне!
– Господин Надоши!
Ида стояла на пороге гостиной и улыбалась ему, как вернувшемуся с войны другу.
– Доброе утро, – хмуро поздоровался он.
Впервые с самого Кродграда Ида оделась прилично. Даже слишком прилично, пожалуй – в глухое бархатное платье темно-фиолетового цвета, черные кружевные перчатки, даже шапочку в тон платью она зачем-то надела, а вокруг нее намотала сетку, скрывающую волосы. Шею и декольте закрывала черная горжетка. По крайней мере, это выглядело лучше пеньюара.
– Хорошо выглядите, – неискренне похвалил он. Ида улыбнулась и покружилась, с шорохом расправив складки юбки.
– Давно не надевала это платье, – заявила она. – Это траурное. Для вдовы, которая не хочет носить черное.
– Но вы вдова и, видимо, не хотите носить черное.
– Ну и что, мне спать теперь в этом дерьмовом платье? – неизвестно чему обрадовалась Ида.
Штефан хотел сказать, что ему было бы куда спокойнее, если бы она спала одетой – а еще спокойнее, если бы она привязывала себя на ночь к кровати – но решил все же проявить вежливость.
– А почему везде бегают козлята? – улыбнулся он в ответ.
– Потому что они нравятся детям.
– А почему везде бегают дети?
– Потому что детям нравятся другие дети, – Ида продолжала улыбаться и была почти очаровательна, и если забыть, что на ней этот уродливый бархат, и что она скребется в двери по ночам. – Пойдемте к нам!
В гостиной было накурено, тесно и темно. Теперь это строгое помещение больше напоминало притон.
У горящего камина сидел Готфрид, судя по лицу, уже изрядно пьяный, и, зажав между коленей бутылку виски, растил на ее горлышке золотые светящиеся цветы. Одна женщина – черноволосая, в розовом платье, опиралась на спинку его кресла и лицо ее было перекошено странной гримасой, будто у нее одновременно прихватило живот и начался инсульт.
Еще одна женщина стояла у старого граммофона и пыталась поставить пластинку. На оттоманке пыталась вышивать совсем молоденькая девчонка, которой место было, скорее, рядом с той, на лестнице. Две женщины в зеленом стояли рядом с камином и наблюдали за Готфридом, одинаково склонив головы, одна к левому плечу, а другая – к правому.
Ида стояла, прислонившись к косяку и часто прикладывалась к зажатой серебряным пинцетом сигарете. Она благожелательно улыбалась, смотрела куда-то в пустоту неживым стеклянным взглядом и выглядела совершенно довольной жизнью.
Штефан пожалел, что вообще вышел из спальни.
– Если вы опять ослепнете – я с вами возиться больше не буду, – веско сказал он, подойдя к чародею.
– Если не придется никого убивать – уже не ослепну, – ответил он неожиданно твердым голосом.
Женщина за его креслом молча смотрела на Штефана, и ее лицо медленно меняло выражение. Сначала он решил, что оно просто расслабляется, но потом понял, что все это время она улыбалась, а теперь ее лицо становится враждебным. У нее были темные глаза Берты Блой, черные косы, розовый воротник и ужасающий оскал. Саму Берту, кстати, он до сих пор не видел.
Ида хрипло смеялась с кем-то у него за спиной. В комнате было душно, воздух был пропитан сигаретным дымом, а от Готфрида ощутимо пахло алкоголем. Штефан больше не осуждал чародея за то, что он надрался еще до ужина.
Теперь он завидовал.
Граммофон зашуршал, захрипел, а потом, словно устыдившись, выдал бодрый мотив. Штефан переглянулся с чародеем. Готфрид поднял бутылку, одним движением стряхнул с горлышка цветы и запрокинул голову. Штефан никогда не видел, чтобы люди так пили – чародей оставался совершенно неподвижен и не издавал ни звука, просто уровень жидкости в бутылке неотвратимо уменьшался, словно Готфрид заливал виски напрямую в желудок.
Приятный женский голос в граммофоне завел романс на гардарском. Отвратительный голос Иды Вижевской что-то спрашивал у другого отвратительного голоса, видимо, одной из дочерей Берты. Разумеется, на гардарском. Штефан поморщился, пожелал чародею удачи и вышел из гостиной.
Не успел он облегченно вздохнуть – еще недавно отвратительный ему пропахший сладостями воздух теперь казался восхитительным – как из ниоткуда появилась Иза и схватила его за рукава.
– Господин Надоши, они дом сейчас разнесут! – простонала она. – Никогда такого не было, всегда детки были как детки, ну шкодливые, ну крошили, но теперь, теперь это же хрен знает что такое! Еще козлы носятся, козлы, ну вы представьте! А другие горничные, ну вы подумайте, пирожные с кухни тащат, чтоб дети, значится, по обоям побольше размазали!
Она, кажется, была готова заплакать. Штефан смотрел на ее совершенно несчастное, покрасневшее круглое лицо, светлые волосы, выбившиеся из-под чепца, и прекрасно ее понимал. А еще Иза была так не похожа на этих ведьм в комнате, что ему сразу захотелось сделать для нее что-нибудь хорошее.
