– Сходи на кухню, пусть дадут пакет карамелек, пять белых чашек и поднос. Еще кофе и что-нибудь пожрать.
…
Когда спустилась Хезер, Штефан успел разбить две чашки, раздать все изрядно помятые бумажные цветы, что валялись у него по карманам и почти все карамельки, ради которых были забыты все пирожные, охрипнуть и неожиданно, всего на мгновение, почувствовать себя совершенно счастливым.
Это было самое странное представление за всю его цирковую карьеру. Дети расселись прямо на полу, на коврах и ступенях. Почти у всех были темно-зеленые глаза Берты, в каждом проглядывали ее черты, но никто, к счастью, не унаследовал ее роста – или этого пока не было заметно. В остальном это были обычные дети, как оказалось, даже вполне воспитанные. Дурачились и орали они явно с молчаливого дозволения взрослых, запершихся в гостиной. В их играх было нечто истерическое, тревожное – слишком громкое, слишком разрушительное, и слишком легко, почти с облегчением дети собрались вокруг него и позволили увлечь себя глупыми играми. Штефану это не нравилось, но он быстро прогнал эти мысли.
Он все-таки скучал по работе. Он давно не вел представлений и никак в них не участвовал, предпочитая следить за публикой. Здесь было негде нанимать артистов, вся публика сидела перед ним и не надо было беспокоиться о выручке. Нужно было только делать то, что когда-то делал Томас. И Штефан только Хезер готов был признаться, что ему доставило удовольствие жонглировать чашками перед притихшими детьми.
Хезер остановилась на лестнице. Постояла, скептически разглядывая происходящее в холле. А потом, усмехнувшись, прошла мимо Штефана в гостиную. Через пару минут вытащила оттуда окончательно осоловевшего Готфрида, окутанного мутным сигаретным дымом, и начала что-то настойчиво ему выговаривать. Штефан не слышал, о чем они говорили – он пытался не уронить «парящую» между ладоней чашку. Леска, которую он использовал, истерлась в одном месте и в любой момент готова была порваться.
Спустя пару минут Хезер, улыбаясь, села у колонны, прямо на пол. На ее плечах и ладонях сидели светящиеся неживые канарейки – красные и золотые.
Она улыбалась им, а Штефану почему-то вдруг стало тоскливо. В этот момент леска лопнула, и он все-таки уронил чашку.
…
– Господин Надоши?
Ида вышла из гостиной. Она была трезвая, необычно сосредоточенная и напряженная.
– Да?
Он курил, сидя на полу. Детей он передал Хезер и ее волшебным птичкам. Иза принесла ему кофе и тарелку с пирожными, а потом, расчувствовавшись, поцеловала в щеку. На сладкое он смотреть не мог, поэтому тарелка так и осталась стоять рядом.
Последние полчаса с кухни доносился постоянный звон, грохот и стук дверей – кажется, накрывали на стол в столовой. Штефан чувствовал, как приближение приема отмеряется частыми шагами горничных и хлопками дверей.
– Мне нужна ваша помощь. И… мы скоро начнем, где ваши очки? Я хочу, чтобы вы… начали снимать уже сейчас.
– Очки со мной, но нужно переодеться. – Ему надоело ходить с закатанными рукавами и постоянно цеплять трубку.
– Идемте на кухню.
– Вы хотите запись, госпожа, – спокойно начал Штефан. У него было много времени подумать о том, что сказала ночью Хезер, и он решил, что не стоит ждать худшего – лучше узнать о худшем сразу.
– Все верно.
– Но вы понимаете, что вы не сможете ею воспользоваться?
– У меня в подвале есть фотолаборатория, – сказала Ида, подбирая юбку, чтобы переступить порог. – Там полно оборудования и есть две пластины. Есть даже подходящие очки – вы же знаете, что ваши сделаны из старой модели фотоаппарата для Пишущих?
– Понятия не имел, – проворчал Штефан. Он окончательно запутался – если бы не убитый повар, Ида сошла бы за тихую сумасшедшую, прячущуюся за эксцентричным образом. Но повар был убит, а их с Хезер, кажется, убивать все же не собирались.
– Мой муж был фотографом, – усмехнулась она. – Вы видели его фотографии, господин Надоши. Вы видели
– Я…
Она жестом остановила его – вздрогнул лиловый бархат рукава, напряглись тонкие пальцы под черным кружевом, – и открыла дверь на кухню.
Берта стояла, тяжело опираясь на стол. Перед ней лежала трость и стоял глубокий таз с водой и три глубокие глиняные миски. Больше на столе ничего не было.
У стола сидел Готфрид. Мрачный, но, кажется, протрезвевший.
Штефан коротко кивнул ему, и чародей поднял руку в приветственном жесте.
– Господин Надоши, вы позволите, – Берта жестом попросила его подойти. – Мне нужно вас умыть, – почти виновато сказала она, кивая на таз.
Штефан рефлекторно провел ладонью по лицу.
– У них обряд, – ехидно сказал Готфрид. – Фрекен Доу особенно обрадуется. Фру Блой хочет вас убить.
Штефан молча посмотрел на Берту. Он поверил Готфриду сразу и безоговорочно.
– У нас… особенный вечер, – виновато сказала Берта. – Я просто вас умою, клянусь. Это… символическая смерть. Часть обряда.
