Больше всего он сейчас хотел выйти на улицу. Несколько минут таращиться в монотонно-белый снег, какой он там в темноте, синий-серый, какая разница. Дышать чистым воздухом, замораживая в легких слипшуюся в один терпкий запах дрянь.
Но он не мог – потому что там были собаки и потому что не знал, что с Хезер.
Штефан был почти уверен, что ей ничего не угрожает – не ему, цирковому антрепренеру, столько лет путешествовавшему с Томасом, всерьез пугаться невпопад размазанной по полу крови, зеркал и запаха звериной шерсти.
Он чувствовал во всем происходящим гротескную, цирковую фальшь. И ему было мерзко – словно кто-то взял инструменты Томаса и сделал с их помощью это. Темное и злое преддверие… чего?
Он не стал вставать. Мысли о нереальности происходящего липли к сознанию, желание выйти на улицу становилось все навязчивее, а тревога никак не приходила.
Берта сделала все, чтобы человек, которому незачем идти дальше, сбежал отсюда и до весны даже не смотрел на проклятый флигель. Но Штефану было зачем идти дальше.
Он не смотрел на чародея и не просил помощи – все равно не смог бы объяснить, что искать.
Зеркала на полу были холодными и покрытыми тонким слоем пыли. Видимо, Берта все-таки не могла постоянно их протирать. Каждый раз, когда зеркало заканчивалось, и начинались доски паркета, Штефан чувствовал, как в горле сжимается комок, а потом падает куда-то вниз.
Реальность рассыпалась.
Рас-с-сыпа-а-а-с-сь. Стоило открыть глаза, как он видел собственное лицо – белое, застывшее.
Лицо дробилось в отражениях. Десятый двойник в зеркальном коридоре словно стоял за туманной завесой.
Сотый улыбался.
У двухсотого вовсе не было лица – только глухая белая маска.
А что под маской?
Рас.
Сы. Па.
Лась.
Что под маской?
Штефан нащупал что-то. Очень важное, то, что имело значение еще минуту назад. Но сейчас он смотрел в тысячу собственных глаз, как смотрел когда-то в тысячу глаз Астора Вижевского, и все, о чем он мог думать – что под масками армии людей там, в глубине зеркала.
Готфрид положил ладонь ему на плечо.
– Это люк, – неожиданно ясно сказал он. – Вы нашли люк, теперь слезьте с него, иначе мы не сможем открыть… посмотрите мне в глаза, Штефан. Посмотрите, мне так будет проще.
И реальность зазвенела, раскололась и брызнула осколками, засияла в сполохе чародейского внушения – электрического, злого и отрезвляющего.
Штефан успел только отшатнуться от чародея и схватить протянутое ведро. Он успел пожалеть, что ничего не ел в последние сутки – рвало мучительно, желчью и, казалось, той самой дрянью, налипшей в легких. Когда он поднял глаза, комната все еще выглядела отвратительной, но окончательно превратилась в аттракцион. Готфрид сидел рядом, и у него даже не помялся шарф. Штефан видел сотни своих отражений, и все они выглядели куда хуже чародейского шарфа.
– Представляете, Берта поставила в углу ведро, – обрадованно сообщил Готфрид, заметив, что Штефан пришел в себя. – Я кое-как с мыслями собрался, себе голову почистил – и представьте себе, первое, что увидел – ведро в углу, ни одно зеркало на него не смотрело. Вот это женщина, честное слово, я бы на ней женился!
– Идите на хрен, Готфрид, – попросил Штефан. – Вы и ваши влюбленности. Давно нашли бы себе в какой-нибудь деревне уютную толстушку – всем было бы легче.
И тут же, вслед за привычным раздражением, пришла наконец-то иссушающая холодная тревога.
Хезер.
Вот что важнее всех отражений, вересковых полей и антреприз.
Открытый люк, обрамленный медным кольцом, чернел на светлом паркете.
– Лестница, – сообщил Готфрид, цепляя за кольцо крючья складной лесенки. – Железная, прошу заметить. Смотрите, какие у нее набойки антискользящие на ножках, интересно, что они там в подвале…
– И как Берта по ней спускалась? – с сомнением спросил он. Ему было не интересно слушать про набойки.
– У нее наверняка есть ключи и какой-то другой ход. Или… Знаете, старые протезы легко снимаются.
Штефан не хотел представлять, как это выглядит. Он молча погасил фонарь, зажал в зубах нагретую ручку и стал спускаться.
Почему-то он ждал, что спуск будет долгим, хотя слышал, что спущенная лестница довольно скоро щелкнула закрытыми пазами.
В подвале было темно, холодно и пахло неожиданно – больничной стерильностью. Штефан торопливо зажег фонарь и поднял его, бросив желтые тени на белые стены.
Это была фотолаборатория – неожиданно маленькая. Штефан ожидал, что Вижевский предпочтет заниматься проявлением снимков в более просторном помещении, но почему-то он решил ограничиться этим крошечным подвалом.
Совсем как в видении: десятки натянутых веревок, на которых, словно флажки с отцветшего карнавала, развешены фотографии. Засохшие, потрескавшиеся, все сделанные на старые фотоаппараты – громоздкие, с яркими вспышками и долгой выдержкой.
Готфрид молчал. Штефану впервые захотелось, чтобы чародей сказал что-нибудь колкое в своем обычном благодушном тоне, но Готфрид не говорил ни слова.
Ида в молодости была совсем не похожа на женщину, которую знал Штефан. И он не мог сказать, когда она пугала сильнее.
