Штефан все пытался поймать юркие, расползающиеся мысли, удержать в голове хоть одну. Ничего не выходило – туман в голове становился все гуще и непрогляднее.
– Мне показалось… они не хотели… – с трудом собрал рассыпающиеся слова Штефан.
– Не хотели, – подтвердил Готфрид. – Я не раз видел, как людей травят собаками – псы бросаются одновременно. Против двенадцати собак, которые хотят порвать, у человека не остается шанса. Когда вы обернулись и морок развеялся – я с вами уже попрощался.
– А те… собаки… хотели рвать? – зачем-то спросил Штефан.
Не будь этого дурмана – оставил бы вопрос при себе, как злой и бессмысленный. Но сейчас он вывалился изо рта сам.
– Нет, – легко ответил Готфрид. – Не хотели. Ну-ка, попробуйте встать. Если вам не придется ставить такой же красивый протез, как у Берты – это будет чудо.
– Надеюсь, план по оторванным конечностям уже выполнен, – проворчал он, чувствуя, как медленно расходится туман. – А я так и буду… ну…
– Не будете, – утешил его Готфрид. – У вас с собой есть алкоголь? Сейчас немного поштормит от потери крови, но я почти закрыл внушением…
Конечно, у него был алкоголь – фляжка с бренди в одном кармане, и остатки киршвассера в другом.
Чародей забрал у него и фляжку, и бутылку. Сам открыл, чтобы ему не пришлось возить по крышкам скользкими от крови пальцами. Протянул ему бутылку, из фляжки отхлебнул сам.
У киршвассера был вкус свежей вишни, вишневого листа и заметная медовая нотка, теперь вызывающая легкую тревогу. Но Штефану было незачем пить василитник, вкус которого он знал только по воспоминаниям, зато киршвассер напоминал ему Кайзерстат. Заключенные в стекло воспоминания, растворенный в водке воздух родных улиц.
– Постарайтесь не бегать и не напрягать ногу, – попросил Готфрид, помогая ему подняться.
– Думаете, если придется бегать, то лучше пускай вот это что тут живет, меня сожрет? – Штефан все еще с трудом складывал слова, но в голове почти прояснилось.
Нога и запястье ныли, монотонно и тяжело. Мысли путались, а во рту стоял противный привкус спирта, в который почему-то превратилась вишневая горечь киршвассера.
Значит, вот что чувствовал Готфрид, который сам себе зачаровывал рану. Теперь сомнений у Штефана не осталось – чародей точно на всю голову больной.
– Почему вы не лечились нормально, когда вас пырнули ножом? Зачем сами себе рану зачаровывали? – спросил Штефан, шаря в шкафу у входа в поисках фонаря.
– А, это… знаете, мне тогда было негде колдовать, а потребность я, к сожалению, еще испытывал… А потом просто забыл, – в голосе Готфрида послышалась неожиданная мечтательность.
Штефану это не понравилось – суицидальный фатализм чародея пугал еще на пароходе, но сейчас был особенно неуместен.
Зато он нашел фонарь. Огонек в колбе из темного желтого стекла занялся неохотно, разгорелся тусклыми рыжими язычками.
– Не очень-то он помогает, – заметил Готфрид.
– Идемте. И если вам понадобятся силы на колдовство…
– Если уберу заклятье – истечете кровью, – предупредил чародей. – Я и так его плохо наложил, так что вы и с заклятьем в любой момент.
Штефан только пожал плечами. Как сказала Хезер еще тогда, в Морлиссе, люди иногда умирают. Сон обрывается, от человека остается только абсурдная, зыбкая память, и в этом Штефан видел особое милосердие.
Он не стал оглядывать холл – темный, заваленный хламом и никак не похожий на красный коридор.
Дверь, кроме входной была одна. С простым замком – Штефан вытер руки и все-таки пустил в ход отмычку. Готфрид держал фонарь так близко, что Штефан чувствовал тепло нагретого стекла, но света все равно едва хватало.
Наконец раздался щелчок.
– Очень хорошо, что здесь, видимо, только один коридор, – проворчал Штефан, опуская фонарь.
Больше сказать было нечего, потому что ничего хорошего в красном коридоре тоже больше не нашлось.
Совсем такой, как в снах Штефана, в навязчивых видениях и мыслях, внушаемых змеем: выкрашенные в темно-красный стены, дрожащий свет газовых фонарей, то гаснущий, то разгорающийся снова, словно коридор пульсирует в такт ударам невидимого, но уже почти отстучавшего сердца.
И было то, что змей ему не показал – сотни дверей, настоящих и искаженных, словно в кошмарных снах, где реальность вдруг покрывается рябью и стекает под ноги. Двери были на потолке, на полу и даже на некоторых дверях. Красно-рыжая темнота дробилась, сочилась в сотни ответвлений коридора, а потом гасла, не найдя его конца.
А кроме пульсирующего света, цвета и дверей, было еще что-то безотчетное, заставляющее дышать глубже и чаще – запах. В спертой духоте разливалась отчетливая травяная горечь, приторно-медовая нотка, запах мокрого дерева, чего-то больнично-колючего. Пахло горячей звериной шерстью, дерьмом, черной гунхэгской грязью и гунхэгскими канавами, полными трупов. Все это лилось в легкие, обволакивало изнутри, путало мысли, собиралось в горле все более отчетливой тошнотой.
– Я не знаю, что это за иллюзия… – прошептал Готфрид.
Штефан обернулся. Чародей выглядел растерянным, и это было даже забавно.
