У девушки на фотографиях были черные глаза – такие, какие он запомнил из сна, с красной каемкой. Девушка с глазами-объективами, придававшими ей сходство с куклой из неудачной партии. Протезы не шли тонкому подбородку, светлым волосам, которые она завивала по старой моде – такую прическу носила мать Штефана. Не шли ее легкомысленным кружевным платьям, ее улыбкам, ни одной из улыбок на фотографиях. Светлым, искренним, подчеркнутых ямочками на щеках, а не темными помадами и морщинами в уголках глаз, которые видел Штефан. У такой девушки не могло быть таких глаз. Но они были. А девушка на фотографиях, пожалуй, была счастлива. Несмотря на долгую выдержку, которая никак не ловила эмоций.
– Хезер здесь нет, – наконец сказал Штефан.
Стеллажи вдоль стен уставились на него длинными окулярами снимающих очков. Штефан смотрел на них в ответ – такими же окулярами, длинными и золотыми.
Только в этот момент он вспомнил, что сейчас у него тоже неживые глаза.
– Я не вижу больше дверей, – ответил чародей, и Штефан ясно слышал, что слова дались ему тяжело.
– Должна быть еще железная дверь… смотрите, вот тот стеллаж стоит ближе остальных.
Готфрид подошел к стеллажу, провел ладонью по пыльным полкам, а потом неожиданно отошел вбок и дернул одну из них. Со стеллажа посыпались очки и пузырьки с реактивами. Раздался частый жалобный звон, запахло лавандовым маслом и спиртом.
– Что вы делаете?!
– Хотите поискать рычаг? – проникновенно спросил Готфрид, снова рванув на себя стеллаж. – Он наверняка… где-то есть. Вот она, ваша дверь.
Железная дверь, железная лестница за железным стеллажом – словно звенья цепи, которую предстояло порвать.
Штефан подошел к ней, оглядел замок – сложный, на три разных ключа – и уже начал подбирать отмычку, когда Готфрид положил ладонь на дверь. Раздался скрежет.
– Вы что делаете?!
– О, Штефан, хочу скорее показать вам что за дверью. – Лицо чародея светилось злым, безумным весельем, совсем таким, какое было написано на лице Бенджамина Берга, когда Штефан видел его в последний раз. – Вам понравится. Если я правильно понял, что там – вам… обязательно… понравится!
Зрачки Готфрида сжались в две точки. Глаза покраснели, из носа на шарф часто закапала кровь, но чародей уже ничего не замечал.
– Готфрид, – тихо позвал Штефан, надеясь, сейчас все-таки не случится очередная чародейская истерика. Ему совсем не хотелось наблюдать чародейскую истерику, да еще и без револьвера, и когда ему надо было искать Хезер по указке змеи с птичьей башкой.
Воздух словно начал сгущаться – запах лавандового масла становился все настойчивее, а потом вдруг в душном подвале посреди зимы подул ветер – невозможный ветер, полный запаха живой потревоженной травы.
Штефан не видел запись с пустырем и не знал, что этот запах значит для Готфрида. Зато чувствовал нарастающий запах гари, газа и жирной сажи, покрывающей сломанные рангоуты дирижаблей.
Готфрид улыбнулся и толкнул дверь, жестом приглашая его войти. А потом рассмеялся – неожиданно горьким, лающим смехом.
Штефан переступил сломанные полки и высокий порог комнаты.
Прищурился от неожиданно яркого света, отражавшегося от белоснежных стен.
А потом увидел.
Двенадцать серебряных цепей. Двенадцать медных гвоздей.
И чудовище, которое они удерживали.
Хезер стояла на коленях рядом с кроватью, положив голову на край, словно на плаху. Это имело значение. Все остальное – нет.
– Хезер!
Она не отзывалась. Руки у нее были ледяными, а лицо – теплым. Штефан торопливо стянул с нее жакет, оглядел рубашку, а потом, не заботясь о Готфриде, запустил руки ей под юбки – крови не было.
– Дайте, – раздался неожиданно усталый голос чародея.
Штефан обернулся. Кажется, истерика откладывалась – Готфрид стоял у кровати, смотрел на Штефана, сидящего на полу и обнимающего Хезер сверху вниз, и в его глазах читалась обреченность.
– Это шок после внушения, – объяснил он, опускаясь рядом на колени. – Он хотел, чтобы Хезер пришла, а потом сидела тихо, пока вы за ней не придете. Или пока мы за ней не придем, – горько усмехнулся он, положил ладонь Хезер на лицо. – Скорее всего ей будет холодно.
Штефан снял пальто и торопливо накинул ей на плечи.
Только сейчас он заметил, что у дверей стоит граммофон, и что пластинка шелестит глубоким женским голосом гардарский романс.
– Штефан, там… он… – пробормотала Хезер, не открывая глаз.
– Я вижу, кедвешем. Вижу…
– Нет, ты… ты не понимаешь, этот… человек… – она все-таки открыла глаза – красные, опухшие, с расширенными зрачками.
– Я видел, Хезер, – тихо сказал он, поправляя на ее плечах пальто.
Это было важнее, чем все остальное.
Это позволяло хоть на несколько секунд отстрочить «остальное».
Готфрид стоял рядом и смотрел им за спину, на кровать, у которой они нашли Хезер. Штефан никак не мог заставить себя обернуться. Потому что не хотел снова смотреть, потому что именно в этот момент все страхи, которые он гнал с тех самых пор, как пропала Хезер, вгрызлись в него, как двенадцать голодных мертвых псов.
Запоздалый страх потери, и темный, первобытный – перед тем, что увидел, когда вошел.
