За дрожащей чернотой виднелись размытые силуэты собачьих черепов – все еще неподвижных, с острыми зелеными искрами в глазницах.
На секунду стало тихо – Готфрид добрался до флигеля. В тот же момент Штефан, решив, что дал ему достаточно форы, бросился за ним.
Снег часто захрустел под собачьими лапами. Штефан никогда бы не подумал, что будет хотеть, чтобы псы, которые гонят его по заснеженному двору, лаяли, рычали и выли.
Дворник расчистил дорожку и небольшое пространство вокруг крыльца, но на полпути к флигелю у него, видимо, кончился рабочий день. А может, Берта велела не расчищать эту тропинку. Готфрид успел продраться сквозь сугробы, и Штефан пытался пробираться по его следам, но снег все равно доходил до пояса, забивался в рукава и за воротник. Он увязал в проклятом снегу, как в меду. Словно в кошмарном сне – позади тихая, неотвратимая смерть, а впереди – только густая, крошащаяся темнота.
Он остановился. Собаки замерли вместе с ним.
Позади раздался щелчок открывшегося замка. Факел трещал, разбрасывая искры, псы не двигались, и пятна зеленого света текли по серым костям, словно слезы.
«Не хотят рвать», – с удивлением подумал он.
Штефан обернулся. Готфрид замер на пороге – весь в снегу, все еще сжимающий короткий факел, объятый живым рыжим огнем.
Готфрид поманил его рукой, и тут же показал раскрытую ладонь: «иди медленно».
И Штефан пошел. Азарт погас, а отступающий адреналин и тающий снег медленно нарастали ознобом.
Собаки забеспокоились, но не бросались за ним. Штефан шел, не оборачиваясь, и смотрел на Готфрида.
Как тот втыкает факел в сугроб.
Отводит одну руку в сторону, а другую протягивает ему.
Медленно, словно в кошмарном сне.
Если бы он пошел добровольно – змей открыл бы дверь? Прогнал бы собак? Или они вообще не напали, иди он по своей воле?
Какая теперь разница. Оставалось не больше десяти шагов.
Готфрид был совсем рядом.
Крыльцо, приоткрытая дверь.
«Кем был Готфрид во сне?» – совсем не к месту мелькнула мысль, и в ту же секунду Штефан, сам не зная зачем, обернулся, будто рассчитывал найти там ответ.
И успел увидеть, что он все еще стоит по колено в снегу, опустив факел.
– Бегите! – рявкнул Готфрид, уже не заботясь о том, чтобы их не услышали.
Морок погас, не успел отзвучать голос чародея.
Штефан успел схватить Готфрида за руку и сделать последний рывок к крыльцу, когда ритмичный скрип снега сменился коротким хрустом. Штефан, вывернувшись, схватил оставленный чародеем факел и не глядя ткнул туда, откуда донесся звук. Собачьи зубы сомкнулись на рукоятке – чуть выше и дубинка бы треснула, рассыпав шарики балласта. Пес шарахнулся в сторону, вырвав факел, замотал головой, словно стряхивая воду.
Вторая собака вцепилась в его обшлаг – так, что он успел почувствовать прикосновение ледяной кости к запястью. Сугробы колыхались, словно волны – под снегом пробирались к флигелю остальные псы. Штефан упал, не успев выставить перед собой руки, зато успел вырвать рукав из собачьих зубов. Ткань треснула как-то неправильно, глухо, но он не стал ее разглядывать. Перед глазами растекся серый туман, и Штефан только успел почувствовать, как его рванули за воротник, помогая подняться.
– Назад, – прошипел он Готфриду, подхватывая бутыль с горючим.
Факел валялся в стороне – собака все-таки его бросила. Огонь почти погас, задушенный снегом, но Штефан хватило бы маленькой искры.
– Левой! – неожиданно крикнул Готфрид, и Штефан, машинально подчинившись, взял бутыль левой рукой, а потом метнул туда, где в сером снегу тлела клякса пламени.
В следующую секунду он уже лежал на полу, под дверью, которую запирал Готфрид.
Раздался хлопок. Ни собачьего визга, ни лая – только торжествующий треск пламени.
– Теперь точно проснутся, – мрачно сказал чародей, опускаясь рядом с ним на колени. – Ну вот и здорово, Штефан. Вот и замечательно. Что нам теперь делать?
Штефан попытался встать – и не смог. Перед глазами плясали черные точки, расползающиеся в кляксы, а еще почему-то стало очень холодно.
Он поднял правую руку и уставился на уродливый рваный след собачьих зубов на запястье, потемневший от крови рукав и погнутую запонку на манжете.
«Трубку не задело», – с облегчением подумал он, и тут же опомнился:
– Почему я не чувствую ничего?!
– Потому что я блокирую, – процедил Готфрид. – Иначе вы никуда не пойдете. Давайте руку, и ботинок пока расшнуруйте.
Штефан потянулся к шнуркам, не думая, зачем это нужно. Но не смог распутать ни одного узла – они смерзлись намертво, а пальцы не слушались и почему-то все время соскальзывали. Он с трудом заставил себя сосредоточиться на мысли, что его пальцы целиком покрыты кровью и что на ноге, прямо под коленом, виднеется еще одна рана. Глубже той, что на руке. Только Штефан никак не мог сообразить, что это значит.
– У Берты добрые собаки, – ворчал чародей, сводя края раны кончиками пальцев. – Умеют не то летать, не то по стенам лазать, их там двенадцать дохлых рыл, а смотрите-ка, тактично прихватили, может даже нога на месте останется…
